Окрепли и стали более близкими наши отношения с Володей и Женей Панковыми. Это очень колоритная пара: он – типичный русак, бородатый увалень с добрыми смешливыми глазами, она – красивая, жгучая брюнетка, энергичная и предприимчивая, маленький вулкан в элегантных одеждах. (Я уже писал, как она молниеносно организовала разгрузку наших вещей при переезде). Они оба очень гостеприимны, Женя потрясающе вкусно готовит, их небольшая квартирка всегда заполнена гостями. Из застеклённой лоджии, как из бездонной бочки, всё время достаются новые банки солёных грибов, огурцов, помидоров, варенья, буженины… Всё это заготовлено и привезено из «поместья» – так называется маленький домик, купленный километров за триста от Москвы.
Осенью, зимой и весной Женя гоняет туда и обратно на своей «Ниве», чтобы «подышать воздухом», а летом приезжает вместе с Володей на заготовку продуктов. Кроме них в этом сельском домике есть ещё одна жилица – старая, седая крыса. Несмотря на преклонный возраст, она ежегодно рожала и выводила из норы своих крысят погулять на кухню. Самые усовершенствованные крысоловки не помогали, крыса была очень умна и избегала их. Поэтому друзья посоветовали Панковым воспользоваться специальным ядом.
Приехав в очередной раз туда вечером, Женя положила у выхода из норы несколько кусков смертельного угощения и ушла пообщаться с соседями. Вернувшись ночью, увидела, что отравленное мясо исчезло. Обрадованная, приняла душ, подошла к кровати, подняла одеяло и увидела все эти куски мяса у себя на простыне, мол, жри сама!
– Ты знаешь, – рассказывала потом Женя, – меня охватил мистический ужас, я поняла, что она умней меня!.. И я её зауважала, перестала с ней воевать, наоборот, начала оставлять ей нормальную пищу, разрешала выводить своих детей в кухню на прогулку и с тех пор мы живём в мире и согласии.
Встреча с Женей и Володей была для нас с Майей всегда глотком радости и карнавала.
Володя работал редактором киножурнала «Фитиль», главным режиссёром которого был Александр Столбов, внешне суровый и властный, но в душе – очень добрый и отзывчивый человек. Я хорошо знал его, ещё живя в Киеве, но теперь, в Москве, мы подружились, и с ним, и с его женой Люсей, и часто вместе с Майей бывали у них в гостях.
В те годы в Москве громко звучало имя кинорежиссёра Бориса Галантера, который снял нашумевшие фильмы о Бетховене, о Майе Плисецкой, о Вячеславе Полунине… Это был тот самый Боба, которого, будучи вместе в эвакуации, мы с братом Ромой доводили до слёз, исправляя в стихотворении о мальчике Бубе всюду букву «у» на букву «о»: «А у Бобы из-за шобы не видны ни нос ни гобы…». Боба был внуком скрипача Горелика, из нашего довоенного двора, поэтому его и мои родители хорошо знали друг друга, и мы с ним поддерживали связь. А в Москве, уже зрелые и поседевшие, мы очень сблизились и постоянно общались:
Москва подарила нам ещё одних новых, чудесных друзей – Эмму Серебрякову и Зиновия Бима, Эммку и Зямку, колоритнейшую пару: он – большой, толстый, добрый, любитель выпить и закусить, типичный Фальстаф, фонтанирующий остроумием, и она – всё время одёргивающая его и постоянно пытающаяся половинить количество поглощаемой им выпивки и закуски. Она – профессор, завкафедрой английского языка в Менделеевском институте, он – директор какого-то большого строительного треста, депутат Моссовета. Его знания Москвы, её прошлого и настоящего, были просто энциклопедическими, не говоря уже о том, что, наверное, половину столицы застроил именно он. В оставшееся от работы и застолий время, Зяма занимался добыванием квартир для своих детей, Эмминых детей (и у него, и у неё это был вторичный брак) и ещё для каких-то многочисленных отпрысков, которых ему подсовывали родственники. Обычно в этом возрасте уже трудно приобретать новых друзей, но с ними мы стремительно подружились, по-настоящему, навсегда.
