…Я на катушку времени полвека
Цветною ниткой жизни намотал,
Я детство всё прокукарекал,
Я юность всю прокобелял.
Потом боролся с киевскими гуннами,
Как всякий не растоптанный еврей,
Замешивал их ненависть чугунную
Дрожжами непокорности своей.
Глотал обиды, получал пощёчины,
Но всё равно смеялся и шутил,
Выталкивался ими обочину
И снова на дорогу выходил.
Не вылезал из пьянок и долгов,
И годы погонял: «Скорей, скорей!»…
Я приобрёл там преданных друзей
И там оставил проданных врагов.
И вот теперь, когда бы стричь проценты,
Когда б сидеть и греться у причала,
Как памятник, слетевший с постамента,
Я начинаю жизнь свою сначала
Уже я тута, а не тама,
Я переехал всей семьёй,
Авантюрист такой, как мама,
Которая и здесь со мной.
Остался в Киеве мой Игорь,
Мой брат по сердцу и уму,
И Линка, шумная, как вихрь,
И вечера у них в дому.
И Марик, тихий и надёжный,
Как весь Дорожный факультет,
При людях – очень осторожный,
И посмелее – тет-а-тет.
Я вас люблю, по вас скучаю,
Мои друзья, моя семья,
И жизнь свою благословляю
За то, что есть вы у меня!
Без вас мой дом, конечно, пуст —
Врывайтесь ночью, на рассвете,
И водрузите Линкин бюст
Навечно в этом кабинете!
Полвека! Надо бы грустить.
Полвека! Это очень много.
Но так ещё охота жить
И топать по своей дороге.
Иду вперёд походным маршем,
Куда приду, пока не знаю…
Но я уверен: рядом Майя,
И рядом Миша, рядом Маша.
Со мною рядом ваша дружба
И ваши тёплые сердца —
Мне больше ничего не нужно,
Сберечь бы вас до своего конца!
Когда он будет, я не знаю,
Но я его не тороплю.
Я вас любовью сохраняю,
Я очень-очень вас люблю!
<p>ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ</p>Мы жили в Кузьминках – это, в основном, рабочий район и очень пьющий: в нашем доме в большинстве квартир гнали самогон – по среднесуточному производству спиртного мы могли конкурировать с любым виноводочным комбинатом. Пили и взрослые, и подростки – вечерами было небезопасно возвращаться из гаража, поэтому я всегда носил с собой завёрнутую в газету монтировку, которую однажды даже пришлось пустить в дело. Район был очень зелёный, наши окна выходили в рощу, где весной звучали любовные песни соловьёв, но почему-то очень недолго: наверное, надышавшись самогонного перегара, который выплывал почти из всех окон и подъездов, бедные птички дурели и могли уже петь только «Шумел камыш».
Понятно, нам не хотелось, чтобы Маша кончала десятый класс в этой атмосфере, и мы устроили её в школу номер 127 на улице Горького, которую все наши друзья очень расхваливали.
Это, действительно, не обычное заведение (хотя оно называлось школой Рабочёй молодёжи), было каким-то не советским: педагоги вели себя с учениками, как друзья или подружки, делились своими проблемами, рассказывали о секретах своей семейной жизни, вместе на переменках покуривали в туалетах, вместе ходили в кино и в театры. Естественно, эта школа моей дочери очень нравилась, и она её довольно прилично окончила.
Стал вопрос, куда дальше?
У Маши было только одно увлечение – собаки и лошади, но мы почему-то решили, что это несерьёзно, и по глупости, по великой глупости, стали подталкивать ей в искусство. Маша не стремилась туда, но и не возражала: ведь ей было всего семнадцать лет.
К её дню рождения я написал ей стихи:
