И при всём при этом, повторяю: Яницкий был по-настоящему талантлив. Когда читал с эстрады наш монолог «Они не придут!», зал смеялся, плакал и скандировал, а Екатерина Фурцева, тогдашняя министр культуры СССР, побывав на декадном концерте, пригласила его в Москву, сделала прописку и помогла сходу купить кооперативную квартиру, что было, в то время, похоже на фантастику.
Вспоминаю ещё одного эстрадного артиста – Марка Горелика. Он пришёл ко мне с просьбой написать ему программу. До этого у него были проблемы с ОБХСС, он долго не мог устроиться на работу, был в плачевном положении. Наконец, его взяли в Филармонию города Йошкар-Ола, но при условии, что репертуар ему подготовят Виккерс и Каневский. Честно говоря, нас не очень привлекала Марийская автономная республика и её столица Йошкар-Ола, но артист, действительно, оказался в тупике, это был его шанс выбраться, он очень просил – поэтому мы согласились. К нам прилетел Марийский министр культуры, подписали договор. Через месяц, завершив работу, отпраздновав Новый Год, мы поехали её сдавать. Ехали через Казань, оттуда на местном поезде до Йошкар-Олы. К нам в купе подсела пожилая женщина-колхозница, нагруженная двумя безразмерными авоськами, которые были забиты стограммовыми бутылочками с техническим спиртом голубого цвета.
– Зачем столько? – спросил кто-то из нас.
– Мир послал, – объяснила она, – Рождество ведь.
– Так вы, что… Его пьёте?
– Конечно.
– От него же травятся!
– Не все, – успокоила она нас. – Кто привык, тому ничего. А у нас в деревне давно пьют – все привычные.
– Как же вы такую тяжесть тащите! Почему мужика не послали?
– Мужиков – нельзя: мужики по дороге выпьют.
На столике в купе лежали наших два яблока. Заметив, как соседка исподтишка бросала на них вожделенные взгляды, предложили их ей. Она долго отказывалась, наконец, взяла, но есть не стала, а завернула в платочек и вложила в авоську.
– Дочке привезу, – объяснила, – она учится, ей надо. – Потом, решившись, спросила: – А вот, говорят, ещё груши есть. Интересно, какие они?
– А вы что, никогда груш не видели? – с изумлением спросили мы.
– А где их видеть? У нас только картоха растёт. И лебеда-помощница: когда голодно, мы из неё борщ варим.
Потом уже, задним числом, мы ничему не удивлялись: это был очень бедный край, страдающий от неурожаев, плюс общее положение в стране, когда даже в Москве не хватало продуктов.
У нашей соседки, в авоське, между бутылками была воткнута пачка сахара-рафинада.
– Для дочери, – объяснила она. И чтоб мы не подумали, что она роскошествует, как бы извиняясь, добавила: – Она ведь учится, ей сладкое для мозгов надо.
– Тяжело сейчас в деревне?
– В прошлом годе народ мёр, мёр… А нынче ничего: осенью картоха уродила и лебёдушкой запаслись – до весны дотянем, а там полегчает: главный говорун по радио обещал. (Говорун – это о Хрущёве). – В её голосе не было ни злости, ни обиды – только многовековая генетическая покорность.
Подъезжая к Йошкар-Оле, мы отдали ей оставшихся несколько яблок и пакетик конфет – она ни к чему не притронулась, всё это «богатство» завернула и спрятала для дочери.
Йошкар-Ола оказалась красивым городом, с современными домами, кинотеатрами и магазинами. Правда, почти на всех продуктовых – висели объявления «Ремонт»: продавать было нечего. В Центральном «Гастрономе», который всё-таки работал, в мясном отделе стояли только консервы, а рядом предписание: «Перед употреблением прокипятить». Как-то мы зашли туда, подогретые коньяком, я заглянул в кабинет заведующего и спросил:
– Мне надо отравить своего соавтора – могу я, вместо цианистого калия, использовать ваши консервы?
– Даже после кипячения! – весело ответил он. Потом мы с ним подружились, и он продавал нам уже консервы из «спецзапаса», которые не надо было кипятить.
Через два дня после приезда худсовет принимал нашу работу. Поскольку министерство культуры не знало, как заполнять свою жизнь (в республике был один театр и одна филармония, да и «заморские гости» приезжали не часто), худсовет стал глобальным событием: председательствовала зампред Совета министров, представлял нас министр культуры, а присутствовало, наверное, полреспублики: партийные деятели всех рангов, все чиновники министерства, артисты, писатели, музыканты, администраторы, журналисты, наборщики и даже начальник пожарной команды (он потом мне лично представился).
Заседание проходило в Совмине, в огромном зале, не меньшем, чем в ООН. Долго не начинали: ждали старейшего национального писателя, местного классика. (Обычно классиками назначают после смерти, но он был настолько полуживой, что его назначили досрочно.) Наконец, его ввели в зал под руки, вернее, втащили, потому что сам он уже давно не ходил, его приносили и уносили, для придания весомости происходящему.
