Сперва Грецион не верит глазам – принимает его за Леонардо да Винчи, за Рафаэля, за Монтеня, за Кузанского; за любого героя и злодея Возрождения, за человека столь полного и широкого, – сузить бы! – что не влезает в тело, ищет продолжения в окружающих предметах – отсюда плафоны, отсюда обои, отсюда кресла. Грезится, будто вот он, человек, помещенный в центр всего сущего, тот, вокруг кого вращаются мысли поэтов, ученых и философов; вот оно, воплощение человека – содержащее в себя все, что может содержать. Но когда Эрнест Штерн поднимает голову, чары развеиваются, тают золотистой дымкой, и он становится самим собой – морщинистым, крючконосым мужчиной в дорогом темно-зеленом костюме, с планшетом в руке. Штерн улыбается Грециону, и тот вдруг понимает, что видел эту улыбку, видит каждый день – в зеркале; что он, Штерн, слепил себя по его, Грециона, образу и подобию: украл голос в морской раковине, украл мысли, идеи, принципы и выстроил вокруг них свою Солнечную систему, как некогда Возрождение – вокруг руин античного мира, эхо которого – военный гомон Спарты и жаркие споры Афин – не утихло, не смолкает и до сих пор. Стало быть – родственные души? Грецион дергается. Кажется, что говорит Дионис, но нет, это Штерн предлагает сесть.
– В ногах правды нет, – добавляет вдруг он с заметным европейском акцентом, чудным, неуловимым, не разобрать, каким: то ли французским, то ли английским, то ли венгерским. – Или как там у нас говорят? Уже не помню.
Штерн смотрит строго на Грециона, не замечает Лену, даже когда та садится первой. Грецион наконец выходит из оцепенения, усаживается: Штерн кивает, открывает коньяк и разливает по двум стаканам. Лена откашливается, давая о себе знать.
– Я думал, нас будет только двое, – вздыхает Штерн. Не встает.
– Но нас трое, – хмурится Лена. – Не предложите даме выпить? Или у вас… не принято?
– Я все еще склонен считать, что нас двое. – Штерн откидывается на спинку дивана, отпивает из стакана. – Женщины – прекрасный декор. Вы вот похожи на античную статую – радуйтесь, некоторые другие напоминают мне просто разукрашенные резные столешницы…
– Это был комплимент? – хмыкает Лена.
Грецион вдруг замечает ее ярко-рыжие стрелки и такие же тени. Видимо, подготовилась, хотела произвести впечатление, но не на него, Грециона, а на окружающих. В итоге произвела на сухого коллекционера – совсем не такое, какое планировала.
– Это была констатация факта.
И вдруг – нет, нет, никак не кажется, все точно так! – Лена рычит, скрипит зубами.
– Нет, я ошибся, – вдруг усмехается Штерн. – Вы далеки от античности. В вас нет гармонии: что-то дикое, огненное, звериное. Так вы это еще и подчеркиваете… сами выберете подходящую вам эпоху или мне погадать?
– Давайте ближе к делу, – прерывает Грецион.
Штерн возвращает стакан на столик, зачем-то берет фигурку Вакха, крутит, как особо верующие – четки. Грецион следит за руками, будто ожидает, что сейчас покажут чудесный фокус, и если не выйдет разгадать его тайну, то Сфинкс разгневается, а факир обратится клубком демонических тварей.
– Я действительно выгляжу так со стороны? – вдруг раздается над ухом сладкий шепот Диониса. Нет, не оборачиваться, он стоит за диваном, его руки на плечах Грециона, он занял лучшие места в этом зале, ложу № 5 Опера Гарнье. – Может, нет, может, да? У этого Штерна совсем нет вкуса – что он может знать о Красоте и Искусстве? И что могу рассказать ему я?
«Прочь», – думает Грецион. Не помогает. Повторяет заклинанием: «Прочьпрочьпрочь».
– Вы впервые видите его? – Штерн опускает статуэтку на стол. – Этого Вакха? Смотрите с таким интересом. Знаете, это моя любимая скульптура: у нее удивительная история. Ее, изготовленную Микеланджело, тайно закопали и потом откопали, явив миру как артефакт былых времен – и люди поверили. Они ценили прошлое слишком высоко… да и мы ценим до сих пор. Я чувствую это даже здесь, в вашем городе…
– А что до Европы? – хмыкает Лена и вдруг берет стакан с коньяком, предназначенный Грециону. Делает солидный глоток. Грецион не останавливает ее, лишь ведет бровью – хоть бы там не оказалось проклятое вино, Дионис рядом, за спиной…
– А что до Европы, – усмехается Штерн, очевидно довольный Лениной выходкой. – То в ней слишком много прошлого, настолько, что не хватает места для будущего. Что уж говорить о настоящем. И знаете что? Даже не буду спрашивать, как вас зовут, имена статуй – условность. Вы напоминаете мне скорее его, Вакха.
– Как можно! – восклицает Дионис, но никто не отвлекается на него. Конечно, они не видят, не слышат, не понимают. – Как можно сравнивать нас! Жертву и палача!
– Хватит, – вдруг говорит Грецион вслух. Повторяет настойчивей: – Хватит.
– Хватит так хватит. – Штерн подливает себе, а Дионис смеется фоном, флейты вихрятся в его голосе. – Переходите ближе к делу, профессор. У меня сегодня полно времени. Неужели ваш художник не решился прийти сам? Хотя что я спрашиваю – видимо, у него не все в порядке, раз он продал такое великолепие за… столь малую сумму. Бедняга.
