Как же смолчу я, как успокоюсь?
Друг мой любимый стал землею!
Энкиду, друг мой любимый, стал землею!
Так же, как он, и я не лягу ль,
Чтоб не встать во веки веков?
Теперь же, скорпион, тебя я встретил, —
Смерти, что страшусь я, пусть не увижу!
К Утнапишти, отцу моему, иду я поспешно,
К тому, кто, выжив, в собранье богов был
принят и жизнь обрел в нем!
Я спрошу у него о жизни и смерти!
Как сумасшедший, бродит он по кладбищам, всегда окружен злыми духами и привидениями. Он наг, и волосы его спутаны. Он смеется, он рыдает, он обмазывает свое тело пеплом и одет лишь в ожерелье из скальпов и человеческих костей. Он считает себя «добрым предзнаменованием», но на самом деле он «дурное предзнаменование». Он безумен, и любят его безумцы, и властвует он над духами тьмы.
профессор
17 декабря в семь минут второго, в день после субботы, умирает и падает прямо к его ногам, ударяясь о стекло, первая птица. К ночи Грецион насчитывает уже целую дюжину; почему такое число, неужто ангелы чернеют и падают, падают, падают, пролетая над ним – не в силах выдержать зловонное дыхание, ужасный запах изо рта? О да, он чувствует этот тифонов смрад. Как, откуда, почему?
Буря накрыла город, буря из черного снега, буря, ведомая звериным чутьем разрушительной стихии – Грецион пробирается сквозь нее, как ребенок ловит на язык черный снег – вдруг, растаяв, он станет живой водой? – и считает мертвых птиц, падающих с утра до вечера. Чума, чума, это чума, скорее звоните во все колокола, их не хватает мелодии Вселенной, гармонии сфер, звучащей в его голове!
Музыка не кончилась. Грецион слышит ее фоном: она то гаснет, то вновь нарастает; он спотыкается, падает в сугроб, хочет взлететь, но рваная рана зияет на его крыле серафима – или иное место уготовили ему в небесной иерархии? Он встает и, складывая руки дудочкой у рта, дует в этот волшебный рожок, взывает к концу, взывает к Гиперборее: неужели рано, неужели другие ангелы не справились? Нет-нет, он обязательно исполнит свою партию в этой симфонии! Весь день бродит по городу, как беглец – нет, нет, как пророк! – и дудит в волшебный рожок.
Грецион не спал всю ночь и не уснет теперь никогда, ведь сон подобен маленькой смерти; сон приносит кошмар, один и тот же, он уже видел его, с точностью до деталей: он стоит над холодным и побелевшим телом Лены с синими губами – только рыжие стрелки и волосы не померкли, – и смотрит, не в силах пошевелиться, как она тлеет на глазах, и шесть дней минует, и семь ночей минует, пока в ее нос не проникают черви, пока в глазницах не принимаются копошиться мухи – больше, больше, и вот они заползают уже
Он убил ее. Убил ее, убил ее, убил ее. Принес в жертву, изнасиловал, задушил шнуром от утюга. Убилубилубил.
Где его вечность? Где Гиперборея? Эта ли буря – ее предвестник? Нет ответов. У него – нет.
