– У него действительно… проблемы. – Грецион говорит о Фебе, а думает про себя. Дионис молчит, не исчезает. – Если вы закончили оскорблять моего чудесного стажера, то…
– Да что вы, профессор, – вдруг перебивает его Лена. – Мне даже приятно такое внимание к моей персоне.
– Вас спасают две вещи. – Голос Штерна неестественно холодеет. – То, что я люблю дерзких женщин, и то, что вы похожи на Елену. Право голоса дано только таким.
– Прекрасным?
– Разрушительным.
Грецион не выдерживает – встает. Надо быстрее заканчивать с этим, ведь флейты все громче, и вот уже в нос бьет запах терпкого вина, и жужжат пчелы, и скоро коснутся щиколоток подземные лозы, чтобы прорасти сквозь кости голубой травой, что поет, голубой травой, что крушит железо и сталь, – и она, змеей вырывавшись из глазниц его пустого черепа, принесет погибель Вещему Олегу, ужалит веретеном судьбы, обрекая на вечный сон – нет принцев и принцесс, чтобы пробудить от такого.
– Давайте все же ближе к делу. Покажите картину – я хочу ее видеть.
– Резонно. – Штерн тоже встает, жестом просит следовать за ним. Сделав пару шагов, останавливается. – Она пусть останется здесь.
– Нет, – твердо заявляет поднявшаяся Лена. Осушает бокал до дна.
– Нет, – добавляет Грецион.
– Нет! – вторит Дионис и вновь смеется.
Трижды повторенное становится заклинанием, Штерн не в силах противиться. Ведет их в просторную спальню: кровать заправлена медового цвета покрывалом; в стороне – гладильная доска, выключенный утюг, недоглаженный костюм; на прикроватной тумбе – заложенный на середине «Степной волк» Гессе – неужели не читал? Нет, нет, просто перечитывает! И здесь же, среди незначительных деталей, в центре композиции, на двух стульях стоит она – картина, завернутая в бежевую бумагу. Сомнений быть не может.
– Разверните, – просит Грецион. В горле ком. Сейчас Штерн снимет бумагу – он уже начал, – она опадет на пол ореховой шелухой – уже упала, – и Гиперборея снова оживет перед глазами…
Ожила. Движется.
– Довольны? – хмыкает Штерн. Почему так сухо? Почему без дрожи в голосе? Неужели он не удивлен? И почему так спокойна Лена? Почему…
– Вы разве не видите? – вырывается у Грециона. – И вы, Лена… не видите?
– Что? – спрашивают они почти в унисон.
– О да, давай, расскажи им! Им очень понравится. – Дионис заливается смехом флейт.
– Она ведь движется…
– Ах, это. – Штерн усмехается, садится на край кровати. – Да, занятный оптический эффект, профессор. Художник мне тоже говорил о нем и выглядел таким испуганным… но оптический эффект, не более. Талантливо? Да. Достойно ли Искусства и Красоты? Безусловно, это великолепный неизведанный пейзаж… Но движется? Нет, обман зрения. Я обязательно разберусь, как этого добились, но…
– Как же вы не видите?! Она ведь правда… практически живая!
– Набиваете цену? Все так же говорят про Мону Лизу, но ваш друг – не да Винчи, уж простите.
– Грецион Семеныч, извините, – начинает вдруг Лена. – Но она правда… не то чтобы движется. Вы не застали такие картинки? В моем детстве они продавались в киосках. Такие, которые следят глазами за тобой. На них еще иногда меняется изображение – в зависимости от того, как посмотреть, под каким углом…
– Так что вы хотите сделать с этой картиной? – напоминает Штерн. – Я до сих пор не совсем понял. Неужели выкупить обратно? Скажу вам, что…
У него вдруг звонит телефон. Штерн лезет во внутренний карман пиджака, просит прощения, отвечает, пару минут говорит на иностранном, шипит что-то и сбрасывает звонок.
– Прошу прощения. Возникли некоторые… обстоятельства. Я вынужден покинуть вас на несколько минут. Подождете здесь?
– Не боитесь, что мы вас ограбим? – поддевает Лена.
– У меня нечего красть, здесь ценно одно лишь Искусство. А у гостиницы крадите сколько угодно, у них мерзкий швейцар. – Он усмехается, встает, поправляет пиджак, приглаживает рукой волосы. – К тому же женщины – существа слабовольные. А профессору я… доверяю. Слишком много о нем прочитал перед этой встречей. Я так понимаю, это взаимно?
– Взаимно, взаимно! Ты не один такой, – нашептывает Дионис. – Не один предпочитаешь знать о противнике все, а не идти вслепую, а он – о чудо! – оказывается твоим зеркальным отражением из иной эпохи. Молчите, не возражайте, сейчас не до этого! Слышите флейты? Алтарь уже начищен, начищен, начищен, ночь наступила, и три лика богини наблюдают за вами, профессор…
– Грецион Семеныч? Грецион Семеныч! – Грецион наконец слышит Лену, ей удается докричаться до него. Они остались вдвоем. – На картине… это… что это? Это Гиперборея?! Поэтому вам так она нужна? И ее правда нарисовал… Федор Семеныч?
– Значит, вы увидели? – улыбается Грецион.
– Конечно, она увидела! – Дионис переходит на крик, голос его то льется флейтами, то жужжит пчелиным роем. – Она – ключ ко всему!
– Конечно, увидела и догадалась, но… Грецион Семеныч, вам правда кажется. Она не движется.
