Лена отходит к окну, отодвигает плотную штору, но Грецион отворачивается к картине. Садится на край кровати и, положив руки на колени, смотрит как загипнотизированный телевизионным кудесником в сером, вечно-потертом свитере; кудесником, что обещал чудеса и заклятья, не слабеющие с галопом времени; кудесником, что заряжал воду в их чашках, под ворчание деда, ругань родителей и благодарные слова жестокосердной бабки. Вот она, Гиперборея, так рядом, протяни руку – и замерзнешь в ее снегах; но как быть, что сделать, чтобы оказаться там или чтобы она оказалась здесь? Чем воззвать черный снег: каким песнопением или мантрой? Дионис молчит, вместо него – только безумные флейты, но Грецион слышит, как их мелодия обрастает мясом смыслов и складывается в одно слово, повторенное до бесконечности: жертважертважертважертва.
– Грецион Семеныч? – зовет его Лена, не отворачиваясь от окна. – Грецион Семеныч?! Идите сюда, скорее, идите! Там… там… там черный снег, профессор! Метель, пурга!
Он встает и идет к ней, но метель кружится не там, за окном, неведомо где, а здесь, перед его глазами – метель из клубящегося черного дыма заполняет комнату, постепенно обретает форму. И вот Дионис преграждает путь, и снова изо рта и из глаз его течет черная виноградная кровь, и он касается Грециона руками-лозами, тянет к себе, словно в земляную могилу, опутывает, а потом, рассмеявшись – флейты, флейты, сплошные флейты! – становится Леной, она целует прямо в губы; и поцелуй этой смерти – или возрождения? – по-виноградному сладок, и Грецион отвечает на него – крепко, как в молодости, не отрываясь, теряя дыхание, теряя контроль; чувствует холодную ключевую воду Источника – она, живительная, течет сквозь чужие губы – поцелуй Ланселота, Родена, Гвиневры, – это река Эроса и Танатоса, захлебнуться в которой – значит воскреснуть, значит очнуться в вечности, без ограничений и правил. И вот они уже на кровати, и он глух к крикам – ко всему, кроме музыки флейт, кроме жужжания пчел, кроме танцующих вокруг сатиров и их дирижера Марсия, окутанного черным дымом; сатиры веселятся, смеются, радуются новой жертве, ведь алтарь начищен добела, ему говорили, не обманули. Он закрывает ее рот рукой, он не дает крикам нарушить гармонию музыки, сонм флейт, и находит в себе то звериное, что сковано цепями этики и условностей; то звериное, что породило Чудовище и пленило Красавицу. Флейты громче, громче, громче, у него уже нет сил, и сатиры шепчут, как один – пора, пора, пора! – но он не видит ритуального клинка, не видит ничего, кроме одинокой виноградной лозы: хватает ее и душит, душит, душит, и кажется, что душит себя самого; душит, душит, душит, пока не чернеет лоза, не осыпается прахом; пока не наступает тишина. Абсолютная. Полная.
Он переворачивается на спину, черный дым отступает – тогда мир взрывается звуком, светом, холодом и болью, и вокруг костей его вьется голубая трава: крушит, крушит, крушит, пока не дотягивается до сознания. Он пытается вырвать ее с корнем, сражается с Тифоном, зная, что обречен проиграть, и сдается – тяжело дыша, вскакивает, шатается, спотыкается об утюг и ковыляет, пока вновь не падает, опрокидывая бутылку коньяка, не вскрикивает и, открыв глаза, не видит вместо потолка бесконечный, усыпанный звездами небесный свод, а на нем – прямо за облаками – лики смеющихся потусторонним хохотом Бессмертных, приветствующих его; и он боится – кажется, смех виселичной удавкой смыкается на шее, но что, что это, что различает он сквозь холодный потусторонний смех мраморных ликов Моцарта и Бетховена, Шлимана и Картера, Ницше и Овидия? Это музыка, бешеная и нарастающая, мелодия Вселенной, гармония сфер, пузатых планет – скрипки и контрабасы, колокола и гитары, барабаны и бубны, органы и фортепьяно, и бесчисленные духовые: флейты, дудочки, кларнеты, фаготы, наконец громогласные ангельские трубы, и число им – семь, и возвещают они конец сущего, ибо нет гармонии без начала и конца; и он слышит их, и вдруг смеется в унисон Бессмертным, но смех его – пепел да зола, – и подносит руки ко рту, и играет на невидимом волшебном рожке, без партитуры вступая в победоносный марш Геродота, Хидра, Александра, Понсе де Леона, в мелодию ангелов, мелодию планет, мелодию Вселенной – мелодию его вечности и его же конца.
