Смех бессмертных полностью

Но он знает, у кого есть. Ту единственную. Седьмой этаж серой хрущевки, самая вершина великого зиккурата, вместо звезд и планет на небосводе – плесень на стенах; она умеет выбирать жилища, знает, что такое гламор уродцев-фейри, сгущает атмосферу, как волшебник Гудвин. Грецион нажимает кнопку звонка: раз, два, три, чтобы наверняка, ведь их когда-то было трое, а теперь она наконец одна; и вот она, великая и ужасная, встречает его, не готовая к маскараду, не ждущая девочку Элли с такой компанией – заспанная, растрепанная, в розовых тапочках, с серо-зелеными патчами под глазами; никогда не любила рабочие графики, ни пять на два, ни два на два, ни один через один, всегда вставала, когда хотела, и так же ложилась, но успевала все на свете, даже больше. Она ведет его по коридору, усаживает на кухне, спрашивает, чего налить, а он молчит: сказать нечего, слова – пустышки, их глушит симфония небесных сфер. Она наливает зеленый чай из буддийского магазинчика и, как есть, не переодеваясь, садится за стол, смахивает на пол карты Таро, лежащие вперемешку, двигает пепельницу с тремя ликами Гекаты, берет сигарету, закуривает. Затяжка, две, три – снова три! Почему она нарушает правила? Почему курит, почему попирает заветы его бабки?! – и он наконец признает ее, будто на миг пробуждается от дурного сна; нет, нет, не думать о снах, не засыпать, иначе они настигнут даже в жизни, и псы дикой охоты Песочного Человека растерзают его!

Он признает, признает, признает.

Ее, великую и ужасную, Карлу Рудольфовну Шпиц. Психолога, искусствоведа, медиума, оракула – нет, ведьму, ведьму, ведьму, по ее словам, потомственную, как и две сестрички; их всегда было трое – истинно Винни, Мэри, Сара! – и всегда они оставались неразлучны, хоть и недолюбливали друг друга. Но вот одна влюбила Грециона в себя, сварив приворотное зелье из ума и обаяния, а две другие прокляли его на веки вечные, похитили сердце, вырвали из груди и спрятали в медном сундуке на дне великой реки, и с тех пор он больше никогда не любил и не сможет полюбить, его сжигала только страсть, дразнила пышными формами распутная Афродита, а сейчас не сжигает уже ничего, только холодный черный ветер завывает в пустой клетке ребер. Они прокляли его в годы большой любви, его рвало и мутило неделю, он пропускал институт, но теперь обе сестрички умерли, уже пять лет прошло, а их руки, ставшие кривыми корнями и корявыми ветками, все еще крепко держат нити его судьбы – те, что ниже пояса, – и не дают затянуться ране на сердце; проклятье их страшно, оно вьется роем зловонных мух, оно скреплено склизкой кровью Баал-Зевува, господина трупных жуков, питающихся теперь их телами. Трое, трое, трое, их всегда было трое, трое и осталось. Даже сейчас, делая маленькие глотки обжигающего язык чая, Грецион чувствует их присутствие во всем: они подсматривают сквозь тени, сквозь шлейф благовоний, сквозь отражения полумутных зеркал – не оставят ли там послание кроваво-красной помадой? – сквозь блики на хрустальном сервизе, сквозь сигаретный пепел; даже когда она, великая и ужасная Карла, его Карла, осталась одна, их все еще трое, они держат нескончаемый подол ее призрачного свадебного платья из парусины «Летучего голландца» и кричат, облизнувшись длинными посиневшими языками, кричат трижды, как демонические василиски на закате: all hail, Macbeth! all hail, Macbeth! all hail, Macbeth! Грецион вспоминает о спасительных таблетках: суетится, лезет в карман, но кластер пустой. Тогда делает большой глоток чая – обжигает язык, горло, желудок, зато приходит в себя. Всего на миг, но этого достаточно, чтобы вдруг обхватить руку Карлы своими руками и задать самый важный вопрос, который потом забудется, потеряется под горой ассоциаций и образов, грез и видений:

– Что со мной, Карла? Что со мной происходит? Скажи, ты ведь ведьма!

– Мой Грецион. – Когда хватка слабеет, уже Карла берет его руку в свои, словно собирается смотреть линии судьбы. – Ты позабыл, что никакая я не ведьма. Неужели растерял ум и стал одним из тех отчаянных, что приходят ко мне за помощью? Из тех, кому нужно не чудо – а просто уверенность в завтрашнем дне? Поднимись! Да, вот так. Посмотри на меня. У тебя красные глаза. Ты давно спал?

Он мотает головой.

– Я не могу спать, Карла. Я вижу кошмар. Потому что я… потому что я убил ее, Карла! Убил ее!

Он вспоминает, как она кричала, и как крик ее казался мелодией флейт, и как радовался новой жертве Дионис; алтарь все еще в липкой, отчего-то черной и пахнущей вином крови, но дорога к Источнику так же сокрыта пеленой туманов: почему, почему, почему?

– Расскажи мне. – Голос льется молочной рекой с кисельными берегами. – Расскажи, и только тогда я смогу понять. Помнишь, как раньше?