Он прекрасно помнит: помнит, как встретил ее впервые, на той серой работе, дарившей ему только горечь и сны об империях смерти, и верит, что она стала его спасением, добрым духом, милосердным ангелом, сошедшим в воскресенье, а после исчезнувшим так же стремительно. Но нет, нет, нет, исчез он, уволился, устроился преподавателем, на испытательном сроке вел всего одно-два занятия в неделю, зато радовался отсутствию бумажной волокиты, а потом стал уважаемым – и любимым, любимым, любимым! – сотрудником прежде, чем вновь повстречал ее, еще студентку, и узнал; четыре года разницы он не ощутил в их первую встречу. Ведьма, ведьма, его спасла ведьма! Он помнит молодость, большую любовь, обжигавшую адским пламенем и, как оказалось позже, обуглившую души обоих. Помнит, как вместе распивали чай с ромом, сидя на крышах и смотря на майские закаты, а безудержная весна опьяняла незабываемым теплом в воздухе, глотком свежести после серого, понурого февраля, полного слез и чернил; помнит, как бегали по музеям вместо скучных академических занятий, спасались от ее профессоров, нудно вещавших о поэтике классицизма, презиравших вольнодумное барокко и рококо и словно укушенных Контом – игнорировавших новейшие размышления о мифологии; помнит, как наряжали елку под Новый год и согревались пряно-дурманящим глинтвейном, чтобы почувствовать искристую магию неизменно крутящегося колеса времен. И, конечно, он помнит другое: как, уподобившись блаженному Августину, уставший, потерянный, исповедовался Кларе, рассказывал все, что накипело, а она делала выводы и без всякого колдовства лечила – одними лишь словами, иногда прибавляя к ним таблетки от головной боли.
А потом его сердце высохло, осыпалось лепестками роз; такова была полуночная кара сестричек, таковы были их страшные заклинания, слепая месть ненужному четвертому. Грецион и Карла остались добрыми друзьями, общались редко – слишком много дел! – но ненасытно, особенно когда сгнили сестрички, когда смогли только шептать да подсматривать…Грецион верит, что Карла, как много лет назад, в мире империй смерти, в мире шумного липкого метро, спасет его и сейчас. Спасет в день после субботы. День после субботы. День после субботы…
И вот Грецион собирается рассказать все Карле, как в старые времена, но мысли снова путаются, образы наполняют голову, от музыки Вселенной он глохнет и вдруг вспоминает, что забыл положить на стол волшебный рожок. Чувствует боль в спине, где некогда – как не замечал раньше, сколько миллионов лет, сколько перерождений назад это было? – росли крылья, теперь – лишь обрубки. Он снимает пиджак, потом задирает футболку и поворачивается к Кларе спиной; она рассматривает кривой, рельефный позвоночник.
– Клара, скажи мне, сильно ли кровоточат обрубки крыльев? – говорит уверенно. – Клара, почему они выдрали мне их – ты ведь видишь, как безобразна теперь моя спина? Я не могу взлететь, я не…
– Сейчас. – Она вдруг встает. – Сейчас станет легче. Сиди так, не двигайся.
Карла роется в кухонных ящичках, шуршит, заливает что-то кипятком и протягивает ему новую кружку – очередное зелье, волшебный гальский отвар, дарующий силы. Он все понимает сам: сразу осушает залпом, снова обжигает губы, рот, язык, горло. Пытается взмахнуть крыльями – не получается, не получается, о, Дедал, почему я не слушал тебя, почему летел близко к солнцу, теперь талый воск – мои слезы, они застывают в соленой воде… но боль вдруг уходит, а с ней – образы. Нет больше никаких обрубков, не пахнет неуловимым вином, осталась лишь музыка – тихая, почти неслышимая. Грецион отчего-то вспоминает дыхательную гимнастику, которой учили врачи. Вдох – выдох. Вдох – выдох. Вдох…
– Полегче? – Карла зажигает благовония на столе.
– Да… Карла, прости, я…
– Тебе нужно больше спать, – вздыхает она. – А теперь не оправдывайся. Теперь просто расскажи мне все. Я больше не властна над твоим сердцем, но все еще могу договориться с разумом.
И он рассказывает все, как есть: от голубой травы, крушащей кости, до Гипербореи, Диониса, Лены… Заканчивает. Замолкает. И вдруг начинает плакать. Она гладит его по голове, как маленького ребенка, приговаривая:
– Глупый, какой же глупый… каким безрассудным был, таким и остался. Тебе нужно думать не о вечности, а о здоровье, о завтрашнем дне. Почему ты не рассказал мне о болезни раньше? Я имела право знать…
– Твои сестрички этого бы не одобрили.
– Они давно мертвы, Грецион, – вздыхает она. – Перестань видеть их в каждой тени, иначе сойдешь с ума, мой бедный Макбет, мой бедный Гамлет, шекспировский несчастный.
– И что мне делать теперь, Карла? Я не знаю! А когда не знаю я, есть только один человек, который поможет отыскать дорогу…
– Знаю. Я. А что сказал Федя? Нет, не отвечай. Вижу. Ты ему еще не говорил? Так и думала. Напиши, что у меня. Пусть не беспокоится. Он всегда беспокоится о тебе, а ты о нем совсем не думаешь. – Она лезет за новой сигаретой. Закуривает. – Что тебе теперь делать? Спать. Не забывать про лекарства. Иначе твоя голова, Грецион, просто…
– Она уходит от ответа.
