У Грециона была добрая традиция: каждое лето он собирал студентов и, по договоренности со старыми друзьями, возил на археологические раскопки к берегам Черного моря; каждый раз, прибывая на место, – сперва с одним-двумя студентами, потом с пятью-десятью, – он шутил, что они прибыли в царство Аида, в места, куда с черной бараньей кровью спускала Эней… Как больно повторять это теперь: шутка, ставшая пророчеством, страшнее любого проклятья. Я всегда ездил вместе с Герционом, чтобы порисовать: нет ничего полезнее для воображения, чем южные пейзажи! Потом стал возить и своих студентов, вытаскивал их на пленэр, чтобы тренировались, общались, пили вино, в конце концов – зачем еще нужна молодость?
Летом, после, как я понимаю теперь, рокового Комик-Кона, я думал, что раскопок не будет: Грецион останется дома отлеживаться и пить кофе на летних городских верандах, или, может, просто уедет на природу отдыхать – неважно! Но нет. Он спросил, кто будет со мной, купил билеты – сперва оплачивал все сам, потом, не без борьбы, подключил институт, а после студенты стали платить и сами, не могли упустить такое удовольствие, – и удивился моему вопросу: «Все ли с тобой в порядке?» Я думал, что он сходил к врачу. Я думал, ему сказали, что все хорошо. Или прописали таблетки. Или массажи, процедуры. Но он игнорировал болезнь. Игнорировал до последнего. До тех пор, пока не…
Мы ехали августовским поездом. Редко летали самолетами, не столько из-за экономии, сколько ради, как говорил мой бедный Грецион, «поддержания студенческого духа». Мы, на правах преподавателей, чтобы не смущать студентов, покупали отдельное купе: иногда попадались попутчики, иногда – о, волшебные дни! – нет. Порой, наболтавшись и насмотревшись на пейзажи днем, под вечер ходили к студентам, общались с ними, пели песни под гитару – эх, были бы у меня такие преподаватели, я бы, я бы…
Простите. Слишком много говорю о себе.
Так случилось и в тот раз: вдоволь наговорившись со студентами, мы вышли в коридор. Темнело, поезд прибывал ранним утром, но спать не хотелось совершенно. Мы с Греционом стояли у окна – вдалеке уже виднелось темно-синее море, – и молчали, смотрели, думали каждый о своем. И тут я вздрогнул. Грецион спросил:
– Ты веришь в вещие сны, Феб?
– Надеюсь, тебе снилась кошка, – пошутил я, как обычно. Дурак! – И ты собираешься трактовать это по Фрейду.
– Нет, я серьезно, – вздохнул Грецион, крепче вжавшись в поручень. Будто боялся упасть.
– А о таких вещах разве можно говорить серьезно? Ты последний, от кого я ожидал такое услышать, Грец.
– Мне… – Он сглотнул. – Мне снова стали сниться империи смерти, Феб. И никак не перестанут. Как думаешь, к чему это? Или я просто… переработал?
– Просто не думай об этом, – я махнул рукой. – И выспись как следует. Кошмары юности – не повод мучить себя догадками. Мучаться мы будем завтра, под солнцем.
Как мог я! Как мог я быть таким безалаберным, просто махнуть рукой и сказать такое! Как мог не связать его странный обморок и вернувшиеся кошмары, как мог вновь не настоять на походе к врачу! Теперь менять что-либо поздно. Остается только рассказывать. И вот ведь смешно – и жутко! – как все это еще повторится. Вокзалы. Поезда. Разговоры. Но не смею забегать вперед…
До лагеря ехали на видавшей виды машине, которую трясло на каждой кочке, но студенты – все пятеро, двое моих, трое Грециона, – только смеялись, пока Грецион опять шутил про подземный мир. Мне казалось, в этот раз он не шутит. Но я не слушал предчувствий! Списывал все на тряску и солнце, от которого уже покраснели шея и руки.
Мы прибыли и разошлись. Своих я отправил рисовать море – знали бы, как сложно передать его настроение, каким нужно обладать мастерством! – а Грецион привычно отвел студентов к раскопу археологов и, аккуратно склоняясь над каждой находкой – монетой с благословением Аполлона, осколком вазы, металлической сережкой, – рассказывал мифы и легенды, вспоминал всевозможные теории, шутил, конечно, на мой счет: «На раскопки с Фебом! Нам должна сопутствовать удача! Мы должны раскопать статуи юных обнаженных дев!» После он сам спускался со студентами в раскопы, где, под его чутким руководством, следуя советам и указаниям археологов, они кисточкой помогали смахивать пыль с новых находок, учились не разрушать историю, как любимец Грециона, авантюрист Шлиман, а бережно извлекать ее из-под слоев времени. Потом он, неунывающий и, казалось, никогда не устающий, обливаясь потом, водил их по морскому берегу и по утесам, возвращался на обед, только чтобы съесть фруктов – их привезли на той же разваливающейся машине с ближайшего рынка: персики, нектарины, клубника, виноград и, конечно, огромный мяч-арбуз – и выпить горячего чая. В жару он только так и делал.
– Ты не хочешь передохнуть? – спросил я его тогда, набивая рот клубникой.
– Нет, – пожал он плечами. – О, и прости, среброкистый мой Феб, я украл твоих студентов на прогулку.
– Ты так делаешь каждый год. – Я искал рукой салфетку, чтобы вытереть губы. – Мог уже не извиняться.
