Смех бессмертных полностью

Приходит домой, не запирает за собой дверь, раздевается, кидает вещи на пол, встает под горячий душ прямо в наушниках – они барахлят, голову наполняет невнятное шипение, но он все равно слышит «страхи-страхи-страхи», «абракадабра-абракадабра-абракадабра». Простояв так – сколько? Время уже стало подводить его, – достаточно долго, Грецион обтирается полотенцем, кидает пакет с таблетками на стол и лезет на верхнюю полку шкафа. Достает старую коробку, открывает, вынимает плакаты времен юности, потертые джинсы с принтом – так любил их по молодости, Феб привез откуда-то из-за границы, не смог выкинуть, когда износил – а потом тетрадь в клетку с плотной обложкой, поверх которой наклеен кусок такой же клетчатой бумаги. На нем кривым Греционовым почерком написано «ГИПЕРБОРЕЯ». И с того момента стужа черного снега подхватывает его, он ищет, читает самые странные в мире сайты, отбивает крупицы истины и в словах сумасшедших обладателей шапочек из фольги, и в речах античных мыслителей, и в заговорах египетских мудрецов, но вскоре понимает, что все тщетно, это не путь Шлимана, это не путь к Источнику. И Грецион возвращается к потертой тетрадке, к смелым идеям юности, читает о недавних раскопках в Греции и на севере, о далеких островах, о затонувших землях, об изнанке реальности, об Иггдрасиле, о гармонии сфер; звонит знакомым археологам, чтобы выяснить, может ли вся современная техника врать, может ли радиоизотопное датирование обманывать, и ищет, ищет, ищет нужные координаты, ищет, ищет, ищет Гиперборею… Где же ты?

Грецион просыпается. Дышит тяжело, хватает одеяло, кусает его, пытается не кричать. Глаза красные – он знает, не нужно зеркал, – красные, как безумие мартовского кролика, падающего вниз, вниз, только вниз, туда, где чудесатее и чудесатее; красные, как перебродившее вино, как кровь на руках Гамлета, Отелло, Макбета, как кровь на его – убийца! убийца! убийца! – руках.

Поезд стоит – или кажется?

Он выглядывает в окно. Убеждается. Луна за тучами – дивно, не следит колдунья Геката! – только свет желтых фонарей золотой пыльцой оседает на мрачном шлейфе полуночи; или не полуночи? Как узнать, часы остановились, нет больше времени, но почему-то до сих пор пляшет смерть, наступает на пятки в неумелом вальсе – кто позвал старуху на бал?!

Грецион поднимается. Видит, что мальчик-попутчик не спит, наблюдает за ним. В темноте улыбается, прикладывает палец к губам. Шарит руками под подушкой – прячет фантомный волшебный рожок, на всякий случай накрывает одеялом, – засовывает ноги в теплые кроссовки, как в тапочки – подминает задники, – и под недружелюбным взглядом толстой рыжей проводницы выходит на улицу. Холодно, не накинул куртку, остался в одном свитере. На перроне – снег; черный, черный, черный – какой еще бывает, когда вместо туч кружат в небе драконы его погибели, назгулы конца?

Вдыхает морозный воздух полной грудью. Чувствует еле ощутимый запах вина – нет, быть не может, не сейчас! – но вдруг понимает, что это. Очередная иллюзия. Пахнет табаком – хорошим, вишневым. Грецион оглядывается и видит его, смиренно курящего.

Феба. Своего Феба. Свое солнце в мрачном небе вечного севера. Неужто он пришел на помощь?! Неужто понял, что единственный шанс – найти картину?! Неужто прогонит Диониса, сменит забродившее вино солнечным медом?! Помощь, помощь, помощь, как нужна ему помощь, как нужна его Карла, его Феб, его бабка…