Феб встает. Отходит к фонарному столбу. Делает затяжку, две.
– Пусть даже я не буду твоим другом. – Грецион замирает. Перестает дрожать от холода.
– Что?
– Ты сам захотел. Пожалуйста. – Пока Феб говорит, Грецион встает, медленно подходит к нему так близко, что они вот-вот столкнутся носами. – Я всегда говорил, что ты чересчур романтичен. Напомнить, что времена романтиков прошли? Они могли простить себе убийство, они могли со всех ног бежать к фантомной цели. Ты, Грец, дитя бетона и стекла, пожиратель замороженных полуфабрикатов мечты, отвратительных на вкус. Ты живешь
– Нет. – Грецион убирает руки от лица, поднимает глаза.
– Хорошо. Хорошо. Тогда объясню еще раз. Как не друг. Как тот, кем ты хочешь меня видеть. – И вдруг Грецион вскрикивает.
Феб тушит окурок об его не закрытое свитером запястье.
– Нет, нет, нет! – Он резко встает, пятится в сторону поезда. – Хватит, Феб, не смей! Кто ты такой, чтобы стоять на пути к Источнику?! Кто ты такой, чтобы осквернять сладкие песни Кхидра, Александра, Геродота, Понсе де Леона?!
Феб не идет следом. Молчит. Смотрит, как Грецион забирается в вагон. Грецион замирает. Трет запястье. Почему он молчит?! Почему не кричит, не машет руками, не сыплет проклятиями?!
– Так сделай это сам, – подсказывает Дионис. – Прокляни его. Прокляни…
– Из-за тебя, – он скрипит зубами, повторяя то, что слышит над самым ухом, это голос черного бога, он наслаждается, он единственный помогает. – Это все из-за тебя! Ты проклял картину! Ты заставил меня склонить голову перед алтарем Диониса! Ты заставил меня принимать помощь Сундукова! Ты, ты, ты, ты, ты! Феб! Феб! Феб! Будь проклят!
Он бежит в купе, тихо открывает дверь карточкой, ложится на нижнюю полку – рожок на месте! – закутывается в одеяло с головой и ждет, пока поезд тронется; не дает себе уснуть до самого утра, ворочается, дрожит, в духоте и темноте видит образы, пока первые лучи слабого солнца не прорезают мрак, не заставляют вылезти из-под одеяла; шатаясь, он отправляется за чаем – расплескивает половину по дороге. Стакан наполовину пуст – или Пруст? Или Поллок? – и Грецион всматривается в свое чайное отражение, но видит лишь потустороннюю ухмылку черного бога.
Северный город встречает легким морозом, вокзальными кофейнями, серыми домишками, шпилями городской ратуши, мертвыми птицами у ног – три, пять, семь, – и замерзшими лужами; Грецион видит в каждой Диониса, свое новое отражение, вздрагивает, но шагает дальше; чужие чемоданы гремят колесиками по брусчатке, а он приехал без вещей, чтобы проще было лететь на порванных крыльях. Залезает в телефон – экран мутный, – забивает адрес нужной галереи; даже не думает брать такси, водитель увезет не туда, заблудится в лабиринте старого города, поддастся сладкому пению ресторанных сирен на берегах реки памяти и грозным окрикам синеблузых полицейских у врат иного мира. Его дорога – в Гиперборею, его дорога – вниз, сквозь сотни тысяч кроличьих нор; только паромщик Харон знает верный путь, но медные оболы давно вышли из моды.
Ноги подводят. Грецион шатается, как пьяный – неужто кровь стала вином? – врезается в случайных прохожих, извиняется на трех разных языках, но не слышит ответов, не слышит даже себя – музыка в голове гремит, планеты поют все громче, их сферы звучат в унисон; он натыкается на столбы и мусорки, взрослые сторонятся его, покрепче хватают детей за руки, зато ближе подходят попрошайки и сумасшедшие: видят, видят, конечно, видят, как летучими мышами из пещеры подсознания вырываются и вот уже кружатся над головой образы-чудовища, порожденные сном разума. Но Грецион идет, сверяясь с мутным экраном телефона, следует за красной точкой навигатора…
А потом видит в небе солнечную колесницу – огненные кони несутся, не замечая ничего и никого, но всадника нет, они сами по себе, они – дикая звериная стихия; и колесница проносится над домами, озаряет солнце, пока вдруг не раздается мелодия нимф и сатиров, пока навстречу огненным коням не налетает черный вихрь, сносящий все на своем пути; и кони, оставшиеся без всадника – без Феба, без Феба, без Феба, это ведь он виноват! – не останавливаются.
Они сталкиваются с мраком – и мир рождается заново. Грецион падает вместе с десятком других людей, чувствует, как обжигает спину – рухнуло Солнце? Феб все же остановил колесницу? – и наконец перестает слышать музыку. Лежит на животе. Смотрит на забинтованные руки. Кровь на губах, кровь на щеке. Люди кричат. Люди тянут его за ноги. Что-то где-то ярко пылает. Что-то. Где-то. Где-что. То-то. Веки тяжелеют.
Темнота.
бог
