На Карлу Рудольфовну Шпиц. Понадобилось время, чтобы найти хоть какие-то слова, отойти от шока. Она, в лавандовом пальто – и как только не мерзла? – смотрела на меня, ухмыляясь. Смиренно ждала, пока я смогу заговорить.
Я вновь обрел голос.
– Карла?! Нет, погоди! Мне же точно не кажется? Что ты тут делаешь…
– Нет, тебе не кажется, – хмыкнула она. – Я не ведьма, Федя, но я хороший психолог – я, как и ты, прекрасно понимаю, что за ним нужен глаз да глаз. Особенно теперь. Ты не чувствуешь?
– Не чувствую что?
– Шлейф идей и образов, шлейф безумия? Ах, ладно, что я тебе говорю. Забудь. Так, красивая метафора, не больше.
– Знаешь, что больше всего мне не нравится в происходящем? – Глазами я искал Грециона в толпе, но не находил. Как мог так быстро потерять?! – Что все метафоры слишком резко становятся реальностью. Врываются в жизнь. И что нам с ним делать? Ждать, пока он найдет картину? Сдавать в больницу? Нянчиться?
– Он пошел туда. – Она заметила мой метающийся взгляд и указала в нужную сторону. – Давай прибавим шагу, а то потеряем.
– А как же безумный шлейф? – хмыкнул я. О, тогда еще было до смеха, казалось, что все закончится глупой шуткой и парой дружественных похлопываний по плечу!
Карла промолчала.
И когда мы вновь нашли его, когда подняли головы, чтобы увидеть черный снег, падающий с непомерно низких небес – больше никто, казалось, не замечал, – когда уже хотели ускорить шаг… тогда мир взорвался – нет, не мир, конечно же, я преувеличиваю; взорвалось что-то на той улице, брызнул фонтан металла, крови и плоти, и мы, чуть оглушенные даже на большом расстоянии, увидели, как падает бедный Грецион, как толпы смыкаются вокруг него и других раненых, как гудят сирены полицейских машин и карет скорой помощи чудной, непривычной расцветки.
Я испугался, но не запаниковал. Карла, как показалось тогда, тоже. Видимо, мы оба понимали, что все не может закончиться так просто – жизнь любит даже самые трагичные истории завершать стильно, с чувством, толком, расстановкой; жизнь – не кино, но очень старается быть на него похожей.
профессор
– Что я делаю не так?
Он сидит на причале у мутной черноватой воды; в зарослях камыша плещутся нимфы: по-птичьи щебечут, по-лягушачьи квакают, сплетничают, и среди них – он знает, он уверен, – Семела, печальная зеленоглазая фиванская царевна, мать Диониса, оплакивающая деяния своего черного сына. В воздухе – болотная гниль, воздух густой, как мутная жижа, и нет на небе ни луны, ни звезд, ни солнца; откуда свет?
– Что я делаю нет так?
Он спрашивает у пустоты, но отвечает ему старуха, сидящая рядом – плотная, почти шарообразная, но невесомая, как призрак, с длинными зелеными волосами, поросшими ракушками и водорослями, с желтыми зубами и папиросой во рту. Ему отвечает жестокосердная бабка, чья зеленая кровь капает в воду с прогнившего причала, и идущие по воде круги забавляют нимф, обсуждающих, видимо, его и ее; бабка кладет тяжелую, почти каменную руку ему на плечо и говорит – как всегда, как когда-то давно, в детстве; говорит одно слово, неоспоримое, подводящее итог тысяче многомудрых речей его хитрого деда.
– Все.
Она говорила это страшное, магическое «все», когда он ненароком разбивал фамильную керамику с голубоватыми дельфинами, которую дед с трудом перевез через границу; когда дрался с соседскими мальчишками, защищая бабкину честь, не давая называть ее старой ведьмой; когда обижался на всех вокруг, не желал идти спать, выключать свет, расставаться с книжкой; когда, став постарше, приводил домой неподобающих, дурных – с бабкиных слов – девушек; когда ссорился к отцом, который и предложил назвать его Греционом – потому что всегда мечтал об экзотическом имени в мире серых сталинских высоток, пересматривал «Стиляг» до смертного одра. Отец вечно закипал, когда Грецион, натерпевшийся в детстве издевательств, собирался пойти в паспортный стол и сменить имя – не поменял только потому, что сперва было некогда возиться, а потом отец умер. Сохранил из уважения к нему. Слово холодным ветром проносится над водой, колышет плачущие ивы, треплет его, Грециона, волосы. Он смотрит на бабку, но она не обращает внимания – глядит куда-то вдаль, ищет море, которое, как у старого-престарого Патриарха, у нее давно украли.
– Но почему? Я пошел на сделку с вечностью. Я пытался показать им, пытался доказать, но они не слушали – почему они не слушают?! Это ведь они вынудили меня начистить жертвенный алтарь, они подкинули волшебный рожок, они завели музыкальную шкатулку оглушающей мелодии сфер…
Вековечная бабка гладит его по голове и вдруг поворачивается со скрипом, как старые, с проржавевшими петлями дубовые двери Тамерлана, давно поросшие горькой полынью. Все еще не опуская на него сияющих глаз без зрачков, все еще выискивая море на горизонте, говорит:
