Смех бессмертных полностью

Следить, как за малым ребенком. Как и всегда. Мой бедный Грецион вечно вляпывался в передряги и обычно выходил сухим из воды либо потому, что сам находил в себе силы справиться со всеми лишними рабочими проектами, взятыми на себя, либо потому, что я вовремя оказывался рядом. Не подумайте, я не хвастаюсь! Думаете, он мало делал для меня? Наоборот, порой мне казалось, что друг без друга мы не сможем: одного затянет в бесконечную пучину веселья, а другого – в непроглядный мрак. Я всегда думал, что его – в веселье, меня – во мрак. Вышло наоборот… Но это он помогал мне, когда я, не помня себя, видя одну только мглу, кричал на престарелую мать из-за какой-то глупости – она опять начала слишком опекать меня, что казалось неприемлемым, – после чего ехал хоронить ее: сердце оказалось слабым, а дурные мысли о никудышном сыне – слишком густыми; это он помогал мне, когда в приступе необъяснимого гнева я жег все свои мольберты так, что чуть не устроил пожар в доме; и он звонил первым, когда я наговаривал грубостей, больше не в силах держать себя в руках, быть идеальной версией себя. Теперь я пытаюсь помочь ему, чем могу. Если могу. Что происходит с нами, когда мы бежим за пустыми целями, когда все наши желания – просто призраки, побуждающие оступиться на пути к заветному? Мир наполняется туманом, а мы, странники черных веков пластика и глобального потепления, тотальной отмены и обоюдоострой толерантности, пробираемся сквозь поля и болота, видя один лишь огромный кафкианский Замок на холме. И вот мы наконец внутри – но понимаем, что стерли ноги в кровь, что забыли имена родных и близких, что заложили душу в обмен на теплый ночлег и наваристый суп; обращаемся тенями отцов Гамлетов в стенах чудного Замка – или, если повезет, его бесконечными наваждениями-чиновниками, – а дальше вдруг оказываемся в чужих глазах кумирами в блестящих латах, и вот уже, сами того не понимая, побуждаем оступиться на пути к заветному, не пожалеть ничего, чтобы добраться до пластикового Замка. Грецион шел в этот Замок босиком, вдоль оживленных ночных дорог, не жалея ног – простите искаженную музыкальную цитату, – и до последнего не понимал его природы. Хотя сам ненавидел подобные вещи: ругал студентов за слепую веру в кумиров, добившихся высот правдами и неправдами; проклинал пластилиновые, шаблонные книги и фильмы, лишенные какого-либо подтекста; презирал модных в одно время куколок Барби – циничный апофеоз, как он говорил, мира пластиковых мечтаний, мира бесконечных банок томатного супа, мира копий, неотличимых от оригиналов и оригиналов, меркнущих рядом с копиями. Но я не виню его. Не имею права. Когда-нибудь я тоже брошу все и отправлюсь в далекий путь до стен ужасного Замка в поисках спасительной метаморфозы. Когда-нибудь мы все отправимся туда – каждый своей дорогой. Не нужно просить предсказателей предугадать день и час этого рокового решения; я скажу вам сам: это случится в миг, когда, как мой бедный Грецион, мы, не оставив ничего вещественного (и существенного) в этом мире цифровых копий и удобоваримой гениальности, устрашимся забвения.

Ведь, в конце концов, все, что остается от нас – истории. Стихии неизбежно разрушат могильные камни и небоскребы, некогда принадлежавшие нам. Да, все, что останется – истории. А им, чтобы цвести по весне, нужна плодородная почва: они пускают корни в научные открытия и литературные шедевры, в инновационные исследования и гениальные картины, в кулинарные ухищрения и воинские подвиги.

Мой бедный Грецион хотел возделать эту почву и пустить в нее корни, но под ногами оказалась лишь безжизненная глина. Теперь я исполняю его мечту – дарю бессмертие этими словами.

Но хватит лирики; простите, мысли сами пускаются в пляс, мне нужно думать, чтобы не сойти с ума, чтобы вдруг тоже не увидеть за окном черный снег, не услышать сокрушающую сознание музыку сфер.

Да, повторюсь, я не мог отпустить его одного – не составило труда узнать, каким поездом отправляется мой бедный Грецион; поезд всего один, ходит единожды в сутки, за несколько часов до отправления последние билеты стоят состояние, дешевле облететь вокруг света за восемьдесят дней на воздушной шаре. Самолеты? Нет, самолеты давно не летают, вечная непогода, вечный холод, леденеют прямо в небесах или, влекомые страшным вихрем, закручиваются и, раскоряченные, падают где-то, видимо, в Канзасе. После нашего ночного разговора на перроне я окончательно убедился, что решение пустить стрелу вслепую и отправиться следом было на сто процентов правильным. О, мой бедный Грецион!.. Слепа не только любовь, но и дружба. Я шел за ним по северному городу серых полутонов, как частный детектив, не хватало только мультяшных деталей: чрезмерно большого носа и такой же большой лупы, – а он, казалось, не замечал меня. Или умело делал вид, что не замечает. Так или иначе, мы вышли на людную центральную улицу – не припомню названия, даже не сверялся с картами. Я не терял Грециона из виду, пока не натолкнулся на нее.