– Удивил, – бурчит Феб у окна. – Ты давно умираешь. С тех пор, как свалился в тот чертов обморок! С тех пор, как заговорил про эту голубую траву. – Ударяет кулаком о подоконник. Бросает сигарету на пол. Тут же подбирает, сминает в руке. Теперь сыплется табак. – И? Сильно ли ты слушал врачей? Сильно ли слушал меня?! Нет! Вздумал найти панацею…
– Феб, – хмурится Карла. Грецион вдруг хватает ее за руку. Закашливается – становится дурно от собственного запаха изо рта.
– Карла, Феб, я гнию изнутри. Я…
– Ты наполняешься ароматными вином прямиком с пиршественного стола подземных королей смерти, – напевает на ухо Дионис, сидящий с кубком на другом краю кровати.
Грецион дергается и, обессиленный, не понимая, что делать, ложится на спину, закрывает лицо ладонями и представляет, что лежит в гробу, ведь так оно и есть. Вдруг раздаются тихие-тихие аккорды музыки сфер. Времени мало, остались последние минуты, чтобы сказать все, что хотел. Грецион вспоминает о волшебном рожке – запускает руку под одеяло, находит его, успокаивается. Дыхание – ровнее, сердцебиение – спокойнее, пульсоксиметр – тише. Тише. Тише…
– Посмотри на них. – Дионис ложится рядом, касается шеи пальцами. – Твои друзья! Ха, друзья! И что они сделали, чтобы помочь отыскать Источник? Один нарисовал картину и продал ее, заставив тебя встать на эту дорогу. Другая не смогла идти против воли сестер и позволила им сожрать твое сердце…
– Я так больше не могу, Феб, Карла. – Он не плачет, слез не осталось. – Я больше не могу! Этот мир сводит меня с ума, этот мир не готов принимать новые идеи, он лишь напоказ твердит, что готов к инновационному, что любит материнской любовью каждого уникального, особенного! На деле требует лишь бесконечных ремиксов и ремейков, смеется над новыми сонатами, фугами. Ему не нужны великие! Ему не нужны Бессметные! – Грецион впивается в одеяло свободной рукой. – Врачи говорили, что голубая трава – болезнь естественная, но я-то знаю, что стал умирать из-за этого мира. Он срубил меня под корень, отрезал от реальности, и… я не могу позволить, чтобы не осталось ничего. Не мо-гу!
– Но оно останется, – успокаивает Карла. Проводит рукой по его голове. – У тебя останутся студенты, у тебя останемся мы.
– Нет, Карла, нет! Вы не вечны. Чего стоит память фантомов в мире фантомов?
– Теперь ты видишь, ты зришь в самый корень, ты смотришь моими глазами… – не успокаивается Дионис.
Грециону кажется, что все это уже было – белые стены и черный бог, – что жизнь несется по кругу.
– Грецион, Карла права. – Феб снова подходит к койке, опускается на стул, тяжело вздыхает, подпирает голову руками. – Но сначала… тебе надо полечиться. От травм, от голубой травы, от Диониса.
– Нет! – Грецион резко садится на кровати. – Нет-нет-нет, Феб, пока я буду лечиться, пока вновь буду доверять словам врачей о целебных ваннах, вечность утечет сквозь пальцы, и я погибну, погибну, погибну – навсегда погибну для этого мира, не успею пожать руки Бессмертным, не успею сделаться новым Шлиманом, не успею найти свою Трою, не успею, не успею, ничего не успею…
Музыка сфер врывается в голову бурным потоком воды, сносящим дамбы сознания, и текут, льются, плещутся образы, и он вскакивает – уже не чувствуя холод пола, – засовывает ноги в больничные тапочки, раскидывает змей, отталкивает Феба и, готовый скитаться по городу, хватает волшебный рожок. Выбегая прочь из палаты, слышит, как кричит Феб: «Да что ж ты будешь делать! Я сейчас доберусь до него и…» и как отвечает Карла: «Нет, стой, не надо, это бесполезно, сейчас мы ничего не исправим – пусть ищет картину, пусть обретает вечность, пустое, пустое, я говорю тебе как психолог, я говорю тебе как ведьма, я говорю тебе как младшенькая из трех сестер».
