Смерть полностью

Но солнце уже в небе, утренний воздух невыносимо горяч, и Смерть должен был уже оправиться, верно?

Если только они не захватили его. Если только не продолжают терзать. К горлу подкатывает тошнота, за которой следует тревога.

В первую очередь надо подавить ужас. Я дико переживаю за Танатоса, но ведь глупо бояться за того, кто не может умереть и кто, в сущности, убивает людей тысячами. И все же беспокойство растет, заслоняя мое собственное невеселое положение.

В голову приходит еще одна неприятная мысль: эти люди смогли подойти близко к Смерти.

Я полагала, что Танатосу не стоит труда убивать – само его существование влечет людей к концу. Усилия он прилагает, сохраняя жизни.

И все же, когда на нас напали, он был в сознании, по крайней мере первые секунды, однако никто из мародеров не упал замертво. А ведь это должно было произойти, так бывало всегда.

Как будто то, что когда-то было для него естественным, теперь требует определенного напряжения.

С чего бы это?

И что, если уж на то пошло, делал Смерть, когда нас атаковали? Потому что, не знай я его лучше, я бы сказала, что всадник спал рядом со мной.

Повожу плечами, дергая веревки. Ни один из моих вопросов сейчас, когда я связана и в плену, не имеет большого значения.

Голова все еще трещит, в горле пересохло, натянутую кожу неприятно покалывает, словно я слишком долго просидела на солнце. Скорее всего, так и было.

Но я, по крайней мере, одета. В смысле, могло ведь быть и хуже.

Взгляд возвращается к связанным окровавленным женщинам.

– Где мы?

Голос звучит как карканье, и я откашливаюсь, прочищая горло и переводя взгляд с одного лица на другое. Никто из пленниц не смотрит на меня.

Мимо проходят двое мужчин, один ухмыляется, глядя на нас сверху вниз, как будто в грязных избитых женщинах есть что-то безусловно сексуальное.

Злобно зыркаю на него.

– Кто эти люди?

– Ты заткнешься когда-нибудь? – шипит женщина напротив меня и скашивает глаза на мужчину, которого я раньше не замечала. Он сидит чуть в стороне, на старом складном стуле, возле ближайшей палатки, скрестив руки, удобно откинувшись и болтая с приятелем. На бедре его зловещего вида хлыст, а к стене палатки прислонен другой.

Господи.

– Синтия, ну зачем ты так, – говорит кто-то из женщин.

– Хочешь, чтобы нас снова выпороли? – шипит в ответ Синтия. – Потому что я не хочу.

У меня скручивает желудок. Жестокие ночные налеты? Награбленное добро, взятые в заложники женщины? И все это – посреди безлюдной пустыни? Я слышала о разбойниках с большой дороги, но тут все куда сложнее и организованнее.

– Что они собираются с нами делать? – тихо спрашиваю я.

В ответ женщина всхлипывает.

Синтия, крайне раздраженная, только и роняет:

– Заткнись.

– Эй! – рявкает сидящий мужчина. Стул скрипит, и он, встав, тянется к хлысту – с равнодушным лицом, но мне все равно отчего-то кажется, что ему нравится причинять боль женщинам.

Надзиратель неторопливо подходит, смотрит на Синтию, затем переключает внимание на меня. Оглядывает меня с головы до ног, а потом, ни слова ни говоря, разворачивается и уходит туда, откуда пришел.

Мы все смотрим ему вслед. А он, не остановившись у своего стула, шагает вдоль ряда палаток и исчезает из вида.

Как только он уходит, все женщины немного расслабляются.

– Теперь можно поговорить, – обращается ко мне соседка с измазанными грязью волосами и ярко-зелеными глазами.

– Ага, теперь изобьют нас всех, – бормочет Синтия, злобно глядя на меня.

Одна из женщин напротив спрашивает:

– Ты хотела знать, что это за место, верно?

Осторожно киваю.

Глубоко вдыхая, она говорит:

– Эти парни – часть Шестидесяти Шести.

Выражение моего лица не меняется, и женщина выдыхает:

– Это группа преступников, патрулирующих шоссе в этой части страны.

– Почему же никто их не остановит?

Никто не отвечает, и у меня создается впечатление, что никто на самом деле не знает, почему этой организованной преступной группировке позволили существовать. Нетрудно представить, что этот, по большей части пустынный, уголок страны слишком удален от населенной местности, чтобы полиция поддерживала в нем порядок.

– Они напали и на ваши лагеря? – спрашиваю я, пытаясь поменять положение, чтобы ослабить давление веревок на руки и плечи.

При моем вопросе всхлипывает еще кто-то. Остальные молчат. Наконец Синтия говорит:

– Да. Или, в случае Морган, – она кивает на женщину с каштановыми волосами, сидящую рядом с ней, – виновата неудачная взятка.

За всем этим явно кроется что-то еще. И то, что они знают имена друг друга…

– Давно вы здесь?

– Он возвращается, – шипит Синтия, перебивая меня. – Все заткнитесь.

И она многозначительно смотрит на меня.

Я прищуриваюсь, но потом поворачиваюсь к мужчине с хлыстом. Рядом с ним идет другой, в ковбойской шляпе. Останавливается парочка прямо передо мной.

Мародер в шляпе приседает на корточки:

– Доброе утро, сладкая. – Когда он открывает рот, я замечаю серебряную фиксу на его переднем зубе. – Мы ждали, когда ты проснешься.

Свирепо смотрю на него. Кем бы ни был этот человек, он имеет отношение к смерти Танатоса и моему пленению.