Мужчина поднимается. Я кашляю и наконец дышу свободно. А еще успеваю рассмотреть, что одет мужчина как воин, причем не из простых – нагрудные пластины у него из звездного железа, а браслеты украшены золотыми змеями. Я знаю, что это значит. Он из царского рода Черного Солнца. Воин. Тени в темноте – его солдаты. Мы в подземелье. Меня связали.
Паника накатывает снова, слепящей волной. Ну что, богиня, доигралась? Здесь нет покорных тебе духов – здесь вообще никого, кроме смертных, нет. Ты окружена мужчинами, связана и совершенно бессильна, потому что скажи ты сейчас
Я снова начинаю задыхаться. Шамирам бьется в истерике – за все ее тысячелетия прекрасной госпоже не доводилось бояться людей, а тем более галлу! Она могущественна – и оставалась таковой в нижнем мире. Слуги Эрешкигаль склонялись перед ней, даже безмозглые галлу хоть и рычали, но убирались с ее пути, ведь она была богиней, пусть потерявшей большую часть своей силы, но все еще любимой дочерью Отца-Неба и Матери-Земли, старшей сестрой царицы подземного мира. А я сейчас человек. Значит, беспомощна. Значит, смертна…
И тут случается нечто забавное.
«А ну-ка уймись!» – приказывает Лена. Смертная – богине.
Уймись, потому что никто сейчас умирать не собирается. Ты выкрутишься. Раньше у тебя получалось – вот и сейчас справишься. Соберись, ты сможешь! Ты не беспомощна. Хватит пугать себя этими галлу. А мужчины тебя и вовсе пока не тронули. Да, связали. Но на эротический бондаж это не тянет, так что могло быть и хуже. Вдобавок… Они же мужчины! Ты ведь помнишь, как вести себя с мужчинами, чтобы они слушались?
Шамирам удивленно хмыкает и соглашается. О да, она помнит. Это последнее средство, и мы им воспользуемся, только если сможем успокоиться. Давай, Лена, Шамирам или кто я там теперь? Дыши.
Я дышу. Медленно, мало-помалу, но успокаиваюсь.
Некоторое время спустя мне слышится звук воды, и я кое‐как приподнимаюсь.
Тот воин, царевич, держит флягу. Я с завистью слежу, как он пьет, потом хрипло, еле слышно, но все же прошу:
– Можно?
Царевич молча разглядывает меня. Я стараюсь не смотреть ему в глаза. Это легко – на его щеке шрам и на лбу тоже. Есть на что посмотреть.
– Пожалуйста, можно мне воды?
Говорить тяжело, каждое слово отзывается в голове болью.
Помедлив, царевич все же наклоняется и прижимает флягу к моим губам. Стараясь не думать, как жалко выгляжу со стороны, я пью. Как же вкусно, как сладко! Лучше вина вчера на пиру.
Вино… Господи, какая же я дура!
Царевич убирает флягу, только когда она пустеет, и отходит, не глядя на меня.
– Благодарю, – тихо говорю я, но мне, конечно, не отвечают. – Зачем?..
И замираю, когда взгляд натыкается на льва. Он окружен вязкой, приторной благодатью, подаренной человеческими жертвами, – такую ни с чем не спутаешь.
«Приветствую, Шамирам», – раздается в голове мягкий мужской голос.
– Эхат, – вырывается у меня.
Царевич оборачивается, хмурится.
– Иб, ко мне.
Лев шагает навстречу.
– Иб! Живо ко мне!
Я поднимаю связанные руки.
– За что?
Лев рычит.
«Спроси своего брата, Шамирам!»
Перед глазами снова вспыхивают алые искры.
– Которого?
Эхат смотрит мне прямо в глаза. Ровно как тысячи лет назад, но уже после восстания Уту и даже после того, как Дзумудзи подарил мне сердце и оно окаменело. Эхат смотрел так же, когда я связывала его руку и когтистую лапу Бекос золотой лентой, скрепляя божественный союз.
«Пусть любовь ваша будет счастливой», – говорила я. А на губах горчило: «Не как у меня».
Тогда в Эхате было мало звериного. Уту создал его одним из последних, и он получился куда больше похожим на нас, великих.
– Закрой рот, ведьма, если не хочешь, чтобы его заткнули, – говорит царевич.
Мне становится смешно. И этот!
– Ты ошибся, царевич. Я не ведьма.
Он снова подходит, наклоняется. Я старательно не смотрю в его глаза.
– Ты знаешь, кто я?
Эхат снова рычит:
«Этот человек мой».
«Твой-твой», – думаю я.
А вслух говорю:
– На тебе змеи. И ты похож на… эм… – я медлю, выискивая в памяти Шамирам имя, – Рахоте́па. Ты его сын. – Голова отвечает на мои усилия всполохами боли. – Что тебе от меня нужно?
Он усмехается. Я отворачиваюсь, смотрю на Эхата.
– А тебе?
Тот молчит, но у меня в голове раздается:
«Спроси у своего брата, Шамирам, что он сделал с моей женой».
– А что?.. – Я замираю.
Саргон упоминал войну с Черным Солнцем. Он не смог бы пересечь пустыню без божественного покровительства. Шамирам ушла в нижний мир, умирать ради нее Саргон не желал. Еще бы: сложно воевать, когда ты мертвец. К кому же он обратился за помощью?
– Мардук, – выдыхаю я, холодея.
Эхат молча смотрит – и его заслоняет царевич.
– Ведьма, довольно, – приказывает он.
– Я не ведьма.
