Смертная полностью

О, как я могу так думать?! Эта смерть болезненна для людей, для них куда желанней отдаться в объятия прекрасной девы! Очень скоро Юнан и думать забудет о своей призрачной подруге. Мне же придется смотреть, как он… О Небо, молю, не надо!

День теперь кажется еще темнее, а великая госпожа, развалившаяся на кровати, – еще прекраснее. Ее волосы такие длинные, густые и насыщенно черные. А мои? Розовые, тонкие, как перышки. Даже увидь меня, Юнан бы отвернулся, ушел к ней. Мне никогда не сравниться с богиней.

Небо, откуда такие мысли? Как избавиться от них? Мне так горько, так больно. Я не должна так думать! Я должна безмолвно служить госпоже Шамирам, а не сравнивать ее красоту с моей.

Над садом кружит одинокая птица – на самом деле ветер, один из слуг господина Дзумудзи. Я наблюдаю за ним – а он, похоже, за мной, – когда позади раздается тихое:

– Лииса?

Я оборачиваюсь, стараясь остаться в тени. Пусть госпожа не видит моей грусти.

– Ты вернулась. – Хилина расслабленно улыбается и садится среди подушек. – Я рада. Хотя ты наверняка с посланием от Дзумудзи. Иначе где еще ты была? – Снова рычит гром, и госпожа удивленно смотрит. – Ой, там что, дождь? – Улыбка богини становится шире, а мгновение спустя Хилина… Нет, негоже так бесцеремонно звать богиню, даже если она сама об этом попросила. Итак, госпожа Шамирам, точно простая смертная, подбегает к окну, хватается за мокрый подоконник и толкает ставень так, чтобы тот не закрывал вид. – Ого! Как красиво!

Ее удовольствие искрится, точно солнечный луч, который как раз пытается пробиться сквозь тучи. Падает он прямо на госпожу. Конечно, само небо ей улыбается!

– У нас в Москве если дождь, то хмарь на весь день, и это даже вполовину не так живописно, как здесь. Какая тут зелень сочная, сколько цветов! Я даже в Сочи такого не видела. – Госпожа вдыхает влажный воздух и высовывается в окно.

Птица-дух замирает в полете. Я наблюдаю из тени.

– Слушай, а эти бедняги… – Госпожа указывает на стражников по бокам балкона; у одного с шлема на нос срывается капля, но сам он остается неподвижным, как статуя. – Там не должен быть навес? То солнце, теперь дождь. Как они не сварились еще в своих доспехах?

– Они служат вам, госпожа. И они здесь для вас. Как и я. – Слова мои покорны, но, боюсь, в голосе прорывается горечь.

– Правда? – Она оборачивается, прищуривается и недоверчиво уточняет: – А не для Дзумудзи? Разве не он твой господин? Поэтому ты просила меня спасти царевича? Не для того ли, чтобы я подставилась и этот ваш Дзумудзи смог разыграть… что бы он там ни разыгрывал.

Я сглатываю.

– Нет, госпожа. Не для этого. Я служу только вам. Я верна вам.

– Неужели? И где же ты тогда была?

– Здесь, госпожа.

– Почему я тебя не видела?

И впрямь – почему? Очнулась я в этой спальне. А великой богине, конечно, открыт мир духов. И все же раньше я не замечала, чтобы госпожа обращала на духов внимание. Впрочем, и они ей не докучали.

– Не знаю, моя госпожа.

– Ну-ну. А за царевича почему просила?

Я снова сглатываю, а госпожа вдруг поворачивается к подоконнику. Там сидит дух – та самая птица. Мокрая, взъерошенная. Она склоняет голову перед богиней и торжественно, вовсе не по-птичьи, басом говорит:

– Великая госпожа, позвольте приветствовать вас и передать весть от моего хозяина!

Госпожа Шамирам меняется буквально на глазах. Усмешка исчезает, лицо застывает – она выглядит совсем иначе, когда выпрямляется и, гордо прищурившись, отвечает:

– Не позволю. Уходи.

– Госпожа… – голос духа звенит от мольбы.

– Уходи.

Он, конечно, повинуется. Я смотрю, как он летит под дождем – струи превратились в капли, солнце уже рвет тучи. Время для радуги.

– Надо же, – задумчиво говорит Шамирам, – он и правда ушел.

– Конечно, госпожа. Однако господин Дзумудзи будет недоволен, – смиренно замечаю я.

Богиня пожимает плечами.

– И что? Я недовольна уже сейчас.

– Великий господин накажет посланца за ваш ответ, – зачем‐то говорю я, думая: «А ты сейчас накажешь за эти слова меня».

Но госпожа Шамирам выглядит удивленной и даже как будто испуганной.

– Накажет? Как?

– Не знаю, моя госпожа. Но господин Дзумудзи… Он повелитель бури. И он жесток. – Я запинаюсь. И поскорее добавляю: – Но справедлив.

Госпожа Шамирам отворачивается к окну, ее взгляд скользит по саду, словно она ищет там духа.

– Да, я хорошо запомнила его вихрь, – задумчиво говорит она. Потом, помолчав, деловито спрашивает: – Кстати, можешь сказать, что тогда произошло? К чему была эта показательная сцена с бурей?

– Моя госпожа? – Богиня, слыша обращение, вздыхает, но не говорит ничего, и я продолжаю: – Вы приказали господину Дзумудзи покинуть ваш город. Простите, госпожа, но это все, что я помню.

Богиня хмурится.

– Я приказала?

– Да, госпожа. Вы воспользовались словом.

– Словом, – повторяет госпожа. – Каким еще словом?

О нет, это точно игра. Не могла же она приказать – и не помнить о своей власти?

– Госпожа, слово великого бога меняет мир.

– Что, прям любое?

– Нет, госпожа. Только слово.

– Ах, ну если слово! – насмешливо восклицает госпожа. – Сделаю вид, что поняла.