– Как и у вас – кто‐то придумал, и понеслось.
Юнан смеется.
– Твоя непочтительность удивительна! Хотел бы я побывать в твоем мире, Хилина.
Я вспоминаю серую ноябрьскую Москву и невольно ежусь.
– Не уверена, что тебе бы понравилось. Кстати, про новый мир: мне не нравится сидеть в этом храме, как в клетке. Ты говорил вчера, что бывал в городе. Покажешь мне его?
Юнан кашляет и чуть не роняет кубок. Поперхнулся, наверное. Может, по спине похлопать? Вон как покраснел.
– Д-даже не д-думай! – испуганно восклицает он.
Мне кажется, я ослышалась. Это же был приказ?
– Что?
– Хилина, ты ума лишилась? Нет! Никакого города. – Царевич на мгновение сжимает тонкие губы. А потом непререкаемым тоном добавляет: – Я не позволю.
– Что, прости? Мне кажется, я неправильно тебя расслышала. Повтори, пожалуйста, ту часть, где ты решаешь, что мне позволять, а что – нет.
Побледнев, Юнан сжимает кулаки – а потом прячет руки под стол и терпеливо, словно беседует с маленьким ребенком, говорит:
– Хилина, тебе, наверное, скучно. Я понимаю: красивая дева вроде тебя привыкла к развлечениям. Возможно…
– Я всего лишь хочу посмотреть город. Что в этом такого?
– Никакого города. Даже думать забудь. Поняла? Я запрещаю.
– Ты мне запрещаешь? – повторяю я.
– Да. Запрещаю.
Я глубоко вдыхаю, замечая, что руки дрожат. Это от злости. Еще немного, и я примусь бить посуду, потому что подушек, которые можно порвать, поблизости нет.
Ладно. Вдох-выдох. Я медленно, аккуратно, контролируя каждое движение, встаю из-за стола. Хочется отшвырнуть кресло, но нет, я этого не сделаю. Во-первых, я так ногу сломаю – оно тяжелое. Во-вторых, это некрасиво. Я сдержусь.
Юнан тоже встает, но на него я стараюсь не смотреть.
Меня непросто вывести из себя. Обычно я куда спокойнее. Мне можно говорить гадости, как мама, когда истерит. Но никогда ни за что мне нельзя ничего запрещать. Не знаю почему, но из себя я при этом выхожу моментально. Мама, кстати, это очень быстро поняла – когда я, еще маленькая, чуть не разбила всю посуду в доме. По словам мамы, прицельно – в нее. Уверена, она преувеличивала. Сколько мне тогда было? Три года? Неужели взрослая женщина не справилась бы с маленькой девочкой? Впрочем, это же мама. Она могла и не справиться. Не помню уж, что мне тогда запретили, да и сам скандал тоже не помню, но с тех пор мама ничего мне не запрещала. А вот бабушка и мамины ухажеры – да. Это никогда хорошо не заканчивалось.
В себя я прихожу у золотых перил, глядя на раскинувшуюся внизу площадь. Ту самую? Да, вон фонтан с моей статуей. Торговые ряды. И длинная очередь в храм. Кто это? Паломники? А молятся они, получается, мне? Нет, конечно, настоящей Шамирам. Которая сейчас в местном мире мертвых. Который один на всех.
За спиной шелестят шаги, и я оборачиваюсь. Сердце подскакивает к горлу и тут же принимается биться часто-часто, потому что Юнан опускается на колени. И даже склоняет голову до самой земли. То есть мраморных плит.
– Пожалуйста, встань, – мой голос дрожит, и я торопливо прочищаю горло. – Не нужно.
Юнан поднимается – горделивая осанка, спокойное лицо. Наверное, так и должен выглядеть царевич, даже когда извиняется.
– Хилина, я обидел тебя, – у него даже сейчас голос звучит высокомерно. – Прости.
Я запрокидываю голову. Глаза щиплет. Да что такое? Это же мелочь! Подумаешь, приказал. Что в этом такого? Почему я каждый раз так завожусь?
– Юнан, мне не нравится, когда ты говоришь, что мне делать. Пожалуйста, не нужно. Я чувствую себя так, словно ты сажаешь меня на цепь. Или в клетку. Это невозможно терпеть. Прошу тебя…
– Что ж, теперь мне известно, что, какого бы низкого происхождения ты ни была в своем мире, ты не рабыня, – перебивает Юнан.
Не знаю, что меня снова выводит из себя. Наверное, тон. Спокойный такой, заносчивый. Мне неприятно слышать его в ответ на свои искренние объяснения. А еще почему‐то «рабыня». Правда не знаю, в чем дело, но от злости у меня в глазах темнеет. Я сама не понимаю как, но вдруг размахиваюсь и отвешиваю Юнану пощечину.
Он отшатывается. Молчит.
Я смотрю на след своей ладони, красный на бледной коже царевича. И до меня доходит, что я только что сделала.
– О господи! Прости! Прости, пожалуйста! Нужно лед приложить, я там видела в чаше, сейчас…
Но до того, как я успеваю сбежать, Юнан хватает меня за руки и мягко просит:
– Хилина, успокойся.
– Прости! Прости, я не… – На языке вертится «хотела», но это было бы ложью. Именно что хотела. – Прости меня, пожалуйста!
– Хилина, все в порядке.
Я всхлипываю.
– Тебе очень больно?
Он усмехается.
– У тебя тяжелая рука, но меня били куда сильнее. Тем более я сам виноват.
– Нет, я…
– Хилина, ты меня не слушаешь. Это я должен просить прощения. – Царевич запинается, но потом, словно собравшись с духом, продолжает: – Ты спасла мне жизнь, а я все равно пытаюсь выяснить твое происхождение, чтобы сравнить со своим и понять, как мне себя вести. Это неправильно. Мне нужно относиться к тебе как к наместнице великой богини, но ты ведешь себя совершенно как простолюдинка, и я… запутался.
