– Простите, моя госпожа, за неуклюжее объяснение.
Госпожа Шамирам хихикает.
– Ну да. Конечно. Не может. Знаешь, Лииса, у меня постоянно такое чувство, словно я участвую в представлении, но не знаю ни роли, ни слов. Вот бы кто‐нибудь мне их объяснил. – И со значением смотрит на меня.
– Моя госпожа, простите, но я не понимаю, чего вы хотите от вашей недостойной слуги.
Она вздыхает и разочарованно отворачивается.
– Естественно. Ничего, Лииса. Забудь.
– Как прикажет великая госпожа.
Госпожа Шамирам морщится, словно в раздражении, и проходит к двери, за которой ее уже ждут жрицы.
Позже, перебирая платья – госпожа Шамирам может делать это, кажется, часами, – она спрашивает у прислужниц:
– Эти сандалии – что за странные существа у них на подошвах?
– Это боги Земли Черного Солнца, великая госпожа, – смиренно отвечает старшая из жриц.
– Правда? – Госпожа кусает губу, потом интересуется: – А сандалий без рисунка здесь нет?
Конечно, есть. Как и льняное платье «попроще», в котором госпожа кажется еще прекраснее, хотя разве это возможно?
– Почему только лен? – бормочет богиня, разглядывая себя в медном зеркале.
– Великая госпожа желает шерсть? – в голосе старшей из прислужниц слышится изумление.
Богиня пожимает плечами. Ее пальцы скользят по вышивке – цветы и листья. Изящные розовые венчики, колосья ячменя, виноградная лоза. Красота госпожи Шамирам совершенна. Солнечные лучи, яркие после дождя, окутывают ее, точно роскошный плащ. В их сиянии госпожа кажется особенно царственной и величественной.
– Юнан уже проснулся? – спрашивает она, и я невольно поднимаю голову.
Царевич давно встал, отвечают жрицы. Великая госпожа желает его видеть?
– А желает ли он видеть меня? – Госпожа Шамирам задумчиво перебирает звенья золотого ожерелья. Крупные жемчужины волшебно мерцают, но им никогда не сравниться с ее кожей.
Жрицы даже отвечают не сразу. Потом кто‐то из них исчезает за дверью, и очень скоро госпоже доносят: царевич ждет ее в саду.
– Но там же наверняка сыро. – Госпожа Шамирам, щурясь от солнца, смотрит в окно.
Старшая жрица клянется: в саду все готово для удовольствия великой богини. При слове «удовольствие» госпожа снова морщится и зачем‐то кидает взгляд на расписанный потолок. Розовеет, точно невинная дева. Вздыхает.
– Что ж… Тогда я снова желаю завтракать с царевичем одна. Провожать меня не нужно. Благодарю за помощь.
Жрицы слаженно превозносят милость великой богини. И, не поднимаясь с колен, исчезают за дверью.
Госпожа оборачивается.
– Лииса, ты тоже. Пожалуйста. Я хочу поговорить с царевичем одна. Не подглядывай и не подслушивай, прошу тебя.
У меня сжимается сердце. Я представляю, как она будет играть с моим Юнаном. Что, если госпожа заберет его сердце сегодня? Сейчас?
Но это приказ великой богини. Я повинуюсь.
С самого вечера меня мутит. Все из-за незнакомой еды, а может, виноваты нервы. На ночь я выпиваю таблетку от живота вместе с успокоительным, и на утро мне лучше. Но думать о еде по-прежнему не хочется, а от вида меда, которым здесь поливают буквально все – от мяса до цветов, – во рту появляется тошнотворный привкус.
Я пытаюсь отвлечься, размышляя о местной моде. Это всегда помогает. Раньше, когда мама закатывала истерики, я вспоминала Неделю моды в Париже или Милане, мысленно примеряя наряды, и так глубоко уходила в себя, что мама успевала успокоиться, а мне потом совсем не хотелось возвращаться в реальность для примирительного чаепития.
От мыслей о маме до сих пор больно. Я ежусь, оглядываюсь. Та же беседка, что и вчера. Никаких луж, даже мокрых листьев, словно тут все насухо вытерли, прежде чем накрыть стол. И время остановили: на тех же местах стоят здоровенные чаши со льдом, золотые кувшины и вазы с фруктами. Разве что громче, чем вчера, щебечут птицы, и аромат цветов ярче. А в пронзительно-синем небе тает радуга.
– Ты задумчива, Хилина, – замечает Юнан. В его голосе мне слышится тревога.
Я снова смотрю на царевича. Ему идут белоснежный лен и синяя накидка, блестящая, с золотой каймой. Мне очень хочется ее пощупать и понять: это шелк? Или серебряная нить, вплетенная в ткань? На солнце сверкает так, что глаза слепит. Наверное, все же нить.
Любопытно, есть ли какие‐нибудь символы на его одежде? Мое платье украшено вышивкой – цветами и колосьями. Это наверняка что‐то значит. У Юнана, конечно, никаких цветов, но, если приглядеться, можно различить силуэты ягуаров. Интересно, почему не львов? Не тигров? Почему Шамирам любила именно ягуаров?
– И ты очень мало ешь, – добавляет царевич.
Я наблюдаю, как он берет золотой кубок с водой, как скользит ткань накидки от запястья до сгиба локтя. Руки у Юнана тонкие, но не изящные, как у женщины, а худые, если не сказать тощие. И скулы выделяются слишком сильно. Неужели царевич голодал? Или у него тоже проблемы с пищеварением?
– Хилина?
