– Ну… Наверное, я и есть простолюдинка. По сравнению с тобой я ниже плинтуса. В смысле, пола. Юнан, если ты будешь отдавать мне приказы, у нас ничего не получится. Я не стану это терпеть. Извини, я понимаю, что ты так привык, но я просто не смогу.
Мне кажется, сейчас разразится скандал. Должен. У нас ссора, я его ударила, вдобавок, по его меркам, нахамила. Он же царевич, а я в его глазах кто? Самозванка. Еще и права качаю.
Но Юнан улыбается. Не криво, как раньше, а очень даже мило. Словно бы успокаивающе.
– Я понимаю, Хилина. Не обещаю, что больше это не повторится, но я постараюсь. А теперь прошу тебя, успокойся. Ты плачешь?
Его пальцы скользят по моим щекам. Я впервые замечаю, как близко мы стоим. И что он выше меня.
– Я т‐тоже п-постараюсь.
Мне хочется сделать последний разделяющий нас шаг, уткнуться носом Юнану в грудь и как следует выплакаться. Я никогда так не поступала и, честно говоря, не хотела. Всегда была возможность не вовремя поднять взгляд и… все. А сейчас это безопасно.
Я с трудом сглатываю и делаю этот последний шаг.
Юнан обнимает меня. Сначала несмело, потом все крепче и крепче. У него впалая грудь, все ребра наружу. Костлявый, неудобный. Почему‐то пахнет цитрусами. Приятно. Но мне вдруг вспоминаются другой запах и – смешно – другая грудь. Я никогда на ней не плакала, но часто клала голову. Он играл моими волосами, тот мальчик-матрешка. Дзумудзи.
Я вздрагиваю и отшатываюсь. Юнан тут же опускает руки. Хмурится, лицо растерянное.
– Из-звини. – Помедлив, я кладу руку ему на плечо. Видение, словно чужое воспоминание, тает, как сон. – Ты правда меня простил?
– Нечего прощать, Хилина. Скажи, пожалуйста, зачем ты так хочешь в город? Вчера, когда я предлагал тебе бежать, ты отказалась. Передумала?
– Нет. – Я снова бросаю взгляд на площадь. – Юнан, там очередь в храм. Кто это?
Царевич пожимает плечами.
– Просители, наверное. А может, рабы.
– Рабы? – удивляюсь я. Что, все? Там человек, наверное, сто!
– Да, в дар великой госпоже, – спокойно, как само собой разумеющееся, объясняет Юнан. – Сейчас, когда в Уруке верят, что Шамирам вернулась, и просителей, и даров будет куда больше прежнего. А что?
– Если это просители, то они пришли молиться Шамирам, верно?
Юнан хмурится.
– Полагаю, что да.
– Почему же тогда я не с ними? Если все верят, что я Шамирам, а они ей молятся – то почему я не с ними?
Юнан фыркает, словно я снова сморозила глупость.
– Много им чести – лицезреть великую богиню.
– Но почему?
– Почему? Хилина, представь, что ты обычная просительница и желаешь увидеть царя. Ты приходишь во дворец. И? Тебе дадут его увидеть?
Я задумываюсь. И здесь бюрократия!
– Нет, наверное. Но это же богиня, а не царь.
– Вот именно! Там, – Юнан кивает, наверное, в сторону дворца, хотя он от нас слева, а не справа, – всего лишь царь. Представь, что нужно сделать, чтобы увидеть богиню! Ты знаешь, что за неосторожный взгляд на великую госпожу казнят?
– О да. – Я вспоминаю беднягу-подметальщика. – Знаю.
Что ж, понятно, почему на площади во время жертвоприношения, когда появился Дзумудзи, толпа не бросилась вон, хотя этот бог чуть все к чертовой матери не разнес. Оказывается, увидеть его – обалдеть какое чудо. Впрочем, все равно странно – не стоит же оно жизни, в самом деле?
– Понимаешь, сколько всего я не знаю, Юнан? Как можно достоверно притворяться богиней, если даже такие очевидные вещи мне неизвестны? – Ну теперь‐то он должен меня понять!
Царевич хмурится и долго молчит.
Я все смотрю на площадь. Очередь в храм уже достигла синих ворот. Что они там делают? Регистрируются на вход? Да и зачем это все, если богиню все равно не увидеть?
– Шамирам любила гулять среди смертных, – наконец говорит Юнан. – Это, пожалуй, никого не удивит. Но, Хилина, тебя же узнают.
– А! Не узнают. У меня есть косметика – загримируюсь.
– Что, прости? – морщится царевич. Интересно, для него это как ругательство звучит?
– Краски, Юнан. Как у актеров. Или певцов.
Он кривится и презрительно уточняет:
– Ты была певицей?
– Нет, не была. Но кое-что умею. А почему ты не хочешь меня отпускать? В Уруке настолько опасно?
– Красивой девушке без сопровождения? Тебя примут или за вдовицу, или за рабыню. В первом случае украдут и продадут на ближайшем же рынке. Во втором будут искать хозяина, – сказав весь этот ужас с таким спокойным лицом, словно иначе и быть не может, Юнан заключает: – Хилина, ты и шага за Лазурные ворота не ступишь, как окажешься или в руках работорговцев, или в тюрьме.
– А если с тобой?
Он снова долго молчит.
Я вспоминаю наряды Шамирам – были там весьма интересные вроде лохмотьев. Если скрыть волосы и вообще с ног до головы закутаться, да еще как следует накраситься, меня мать родная не узнает, не то что эти… просители.
Наконец Юнан говорит:
– Хорошо, Хилина, давай выберем день…
Ну да, конечно. Выберем – а потом забудем и никуда не пойдем.
– Я уже выбрала. Сегодня.
– Сегодня? – Юнан немедленно приходит в ужас. – Хилина! Нужно все подготовить…
– Что именно? Бежать ты сразу предлагал, а теперь, значит, готовиться нужно?
Юнан вздыхает.
– Если я откажусь, ты все равно пойдешь?
