Bot видишь, – с облегчением говорит Квака, когда я рассказываю ей, как добродушно смотрел на меня Салазар под конец. – Ты накручивала себя, Май. Все обойдется, вот увидишь!
Впервые в этом году в нашей камере светит солнце.
Лола стоит у окна и любуется голубым небом.
– Хороший день для посадки, – с сожалением замечает она. – Интересно, как там мои бедные цыплятки?
– Их уже давно съели, – весело отвечает одна из сестер.
На улице стоит теплая погода. Я слегка откидываю голову назад и нежусь в лучах весеннего солнца. Я даже начинаю снова верить в будущее. Впервые за долгое время у меня появилась надежда.
Ближе к концу утренней трапезы я вижу, как они заходят на кухню: два солдата в сопровождении писаря. За кем на этот раз? Я вытираю остатки супа куском хлеба и, как и все остальные, наблюдаю за пришедшими, которые стоят и разговаривают с Мануэлем.
Мануэль бросает взгляд в сторону нашего стола.
Мои соседки взволнованно переглядываются. Но не я – к счастью, со мной покончено. Мне остается только ждать приговора.
Но тут к нам подходит Мануэль. Точнее, ко мне. В его обычно насмехающемся взгляде я читаю то, что сильно меня пугает, – сочувствие.
Он кладет руку мне на плечо и говорит тихо, пугающе тихо:
– Это за тобой, Майте.
Я поднимаюсь с места, ноги подкашиваются, сердце вот-вот вырвется из груди, и все смотрят на меня, но никто не говорит ни слова. Как будто все знают что-то, чего не знаю я. Это пугает меня еще больше.
– Куда вы меня ведете? – спрашиваю я, когда мы оказываемся на улице, но мои проводники тоже молчат. Мы идем друг за другом: сначала секретарь, за ним – солдат, потом – я, а за мной – второй стражник. Наша процессия проходит через залитую солнцем площадь к тюремному блоку. Там, в тени высоких стен, нас ждут три человека. Когда мы подходим ближе, я с удивлением понимаю, что одна из них – Мария.
Она бледна. Веки опухли – она явно плакала. Руки связаны на животе.
Солдаты начинают связывать и меня, не прерывая напряженного молчания, а затем нас ведут к низкой черной двери. Я узнаю ее, эту дверь я вижу не реже двух раз в день, когда нас выводят из камеры и когда мы идем обратно, но прежде я не задумывалась, что за ней прячется. Теперь я вижу его: темный коридор, так похожий на тот, что был в монастыре в Урдаксе. Тот же затхлый запах, те же зарешеченные проемы, то же глухое эхо, когда солдаты ступают в темноте своими высокими сапогами. Может, это секретная тюрьма? Неужели нам предстоит отбывать наказание здесь, в этом полумраке?
Но солдаты ведут нас дальше, в конец коридора, к тяжелой деревянной двери, которую почти что торжественно открывает секретарь. Нас толкают через порог, мы спотыкаемся и оказываемся в помещении настолько большом и темном, что я не могу разглядеть дальнюю стену. Сквозь три маленьких окошка, расположенных на уровне площади, сюда попадает солнце. Помимо этого, свет исходит лишь от нескольких мерцающих факелов, из-за которых кажется, будто сводчатый потолок движется, словно я стою в брюхе большого голодного животного.
Под окнами, за длинным столом, сидят трое мужчин: Балле, Бесерра и представитель епископа. Еще два места пока никто не занял. Писарь легонько кланяется всем троим, а затем быстро опускается на свой стул в конце стола.
Последнее кресло, конечно же, предназначено для Салазара. Пожалуйста, пусть он придет поскорее.
Мы с Марией сидим рядом на деревянной скамейке. По сути, это просто доска, лежащая на двух железных опорах. Никто ничего не говорит, но я чувствую беспокойство и раздражение.
Вдруг дверь открывается. Это Салазар? Я с надеждой смотрю в сторону входа.
Но это не Салазар. В комнату заходит крепкий мужчина в кожаном фартуке на голое тело. У него короткая стрижка и огромные руки. Он широкими шагами подходит к столу, и Бесерра, который рядом с ним выглядит немощным и иссохшим, как дерево зимой, сразу же начинает негромко, но с упреком что-то ему выговаривать. Балле тоже вмешивается в разговор. Писарь не участвует: он полностью сосредоточен на бумагах, лежащих перед ним. Представитель епископа также держится в стороне и нервно оглаживает свой второй подбородок.
– Но, господа, при всем уважении, – полушепотом произносит мужчина в кожаном фартуке. – Если вы меняете свои планы в последнюю минуту, едва ли вы можете винить меня в том, что я не успел все подготовить, не так ли? Если бы вы предупредили меня заранее…
– Просто подготовьте все, господин палач, – холодно отвечает Балле. – И побыстрее, пожалуйста.
Господин палач?
В панике я смотрю на Марию.
– Нас что…
Мария уже рыдает. «Будут пытать», – беззвучно шепчет она своими красивыми губами.
Но Салазар же мне улыбался! Все было кончено! Квака сама сказала: «Все, с твоим делом разобрались»…
– Я буду стараться, но я не всесильный, – говорит палач. – Это займет некоторое время, господа.
– Просто подготовьте, – повторяет Балле.
– И помните, что наше время дорого, – недовольно добавляет Бесерра. Никто больше не утруждает себя шепотом.
