– Нам все равно надо дождаться дона Алонсо, – пытается их примирить епископский посол. – Честно говоря, я удивлен, что его нет, обычно он крайне пунктуален. Вы уверены, что ваше письмо дошло до него?
– Я лично положил письмо ему на стол, – отвечает Балле. – Но вы же знаете нашего друга, господин представитель епископа, он пунктуален, когда ему это удобно, но зачастую строптив.
Они снова замолкают. Палач уходит.
Мария толкает меня локтем в бок.
– Пожалуйста, сознайся сейчас, – шепчет она дрожащим голосом. – Ты ведь тоже этого не хочешь?
От злости я на мгновение забываю про свой страх.
– Что? Я должна признаться в твоей лжи? Матерь Божья, ты и правда ненормальная. Нет, Мария, ты сама навлекла все это на себя. И на меня. Может, лучше ты признаешься в своей лжи, а, тварь ты этакая?
Мария опускает заплаканные глаза.
– Как думаешь, будет очень больно? – шепчет она мгновение спустя.
– Да, – коротко отвечаю я. – И эта боль никогда не проходит, если верить Кваке и остальным.
Теперь она начинает тихо стонать. Переминается, ерзает на скамейке, умоляюще смотрит на Балле своими большими глазами, но тот отводит взгляд.
– Уведите ее, – приказывает он, когда ее вой становится громче.
Когда солдаты хватают ее, она сопротивляется, но безрезультатно.
– Как же раздражает это ожидание, – злится Балле. – У меня больная печень, и мне надо питаться в одно и то же время. Уже предчувствую, как из-за всего этого собьется мой график.
– Мы можем попросить принести еду сюда, – предлагает Бесерра.
Посол с недоумением косится в их сторону.
– Честно говоря, мне это кажется не особо уместным.
Снова наступает тишина.
Я мерзну. Тоненькие волоски у меня на руках и ногах встают дыбом. Прямо над моим правым плечом с потолка свисает паук. Он медленно опускается на паутинке ко мне на рукав. Сначала паук не шевелится, как бы размышляя, куда это он приземлился, а затем тихонько сползает вниз. Я не люблю пауков, но здесь, в этом темном подвале, он кажется единственным живым существом, которое не настроено ко мне враждебно. Там, где заканчивается подвернутый рукав, паук снова замирает. Сперва проходит по краю ткани, но в конце концов перешагивает на голую кожу. Его лапки немного щекочутся, как будто кто-то очень нежно дует мне на руку. У веревки на запястье он снова останавливается. Похоже, занервничал. Три раза предпринимает попытку проползти по жесткой веревке, а затем перебирается на ладонь. Ползет по большому пальцу и обратно. По костяшкам к мизинцу, а нет, сначала на указательный палец, прямо к подушечке… И по новой ниточке обрывается в пустоту. Проплывает мимо моих коленей и приземляется на пол.
Прощай, друг.
Наблюдая за пауком, я слышу громкий, резкий звук. На мгновение темный пол с его мерцающими тенями становится очень светлым, настолько светлым и белым, что глазам больно. Снова гудки, спокойные и знакомые, а на фоне – шум, как будто ветер играет с кронами деревьев. И в этом потоке звуков я снова слышу голоса.
–
–
–
–
–
–
–
–
«Спрятаться в своих мыслях» – так сказала Лола. Я могу убежать в этот белый туман и представить, что за ним находится другой, безопасный мир, с людьми, языка которых я не понимаю, но которые примут меня доброжелательно, если я переступлю через бумажную стену и пойду к ним. Возможно, я не всегда понимаю, что они говорят, но, кажется, их голоса пробуждают нечто, спрятанное глубоко внутри меня.
Снова входит палач, за ним идут четыре солдата, которые несут два стола. Позади них идет пятый – с охапкой палок и каких-то веревок.
– Получилось, – говорит палач. – Мы раздобыли два стола и нужное количество гаррот[33]. Так что я готов начать.
– Давно пора, – ухмыляется Балле. – Вперед, приведите Гарсию, поставьте столы рядом и освободите уже заключенных от стесняющих их одежд.
– Но Салазар еще не пришел! – протестует посол. – Начать без него – это серьезное нарушение протокола.
