– Не знаю, – стонет она. – Может быть, это был дьявол. Пожалуйста, прекратите, умоляю…
– Ты сделала заявление, – рычит Балле. – Уже целых два. Ты указала нам, где она прятала свои карты. Теперь ты сомневаешься в собственных словах?
– Я не помню, – воет Мария. – Молю вас…
– Те карты принадлежали Майте? – спрашивает толстый посол. – Мария, отвечай.
Палач подходит к Марии и берется за палку у предплечья.
– Нет, – стонет она. – Только не это. Нет!
Мои веревки тоже подтягивают. Спрятаться не получается.
В этом мире, в реальном, всё – боль и темнота.
– Карты принадлежат Сансин, – сердито говорит Балле послу. – Они хранились у нее в постели, и она сама нам призналась.
Глаза застилает туман.
Посол встает и подходит ко мне.
– Майте, посмотри на меня, – мягко говорит он, – и ответь. Откуда у тебя эти карты?
Боль повсюду. Она застилает мне глаза пеленой. Даже говорить больно.
– Мы нашли их, мы с Марией. В матрасе покойницы.
– Это правда? – спрашивает он у Марии.
Тело Марии внезапно начинает трясти. Изо рта вырывается волна рвоты. Палач вытирает ее и поворачивает голову Марии на бок. Она откашливается, а затем начинает плакать как маленький ребенок.
– Развяжите меня, пожалуйста… Я солгала, но больше этого не повторится.
– Это карты Сансин! – кричит Балле. – Ты же сама говорила!
Кто-то гладит меня по голове. Там, где рука касается меня, черное сменяется белым.
– Ты хотела кого-то защитить? – спрашивает папа.
– Да, – вздыхаю я. Я так благодарна, что он понимает. Благодарна, что своими прикосновениями он уменьшает боль.
– Кого ты хотела защитить, Майте?
Я делаю глубокий вдох, чтобы рассеять туман в голове, и шепчу:
– Маму.
Внезапно все меняется. Из коридора доносятся шаги, глухие шаги. Дверь распахивается с такой силой, что громко ударяется о стену.
– Развяжите их! – Голос прорезает туман. Сквозь ресницы я вижу, что там стоит он. В свете факелов кажется, что он буквально сгорает от гнева.
– Развяжите немедленно, – повторяет он с такой яростью, что даже здоровенный палач съеживается. Балле встает, с грохотом роняя свой стул, и уносится прочь из пыточной.
Подбегают два солдата и поспешно освобождают нас.
Пoхоже, сработало. Я вошла в мир белого света, и никто больше не может причинить мне вреда. Я все еще слышу голоса, но теперь они звучат так же отдаленно, как и другие, которых я не понимаю.
– Развяжите их и обработайте раны.
– Но дон Алонсо, откуда мне было знать, что вы не в курсе?
Свечение начинает пропадать, когда я чувствую, как кто-то дотрагивается до моих рук и ног. Конечно, на этот раз прикосновения бережные, но я не хочу, чтобы меня кто-то трогал. Больше никогда в жизни.
– Не надо, – стону я.
А затем белый свет окончательно исчезает, я лежу в своей камере. Лола и сестры стоят вокруг меня. Квака сидит на коленях рядом со мной. Бесконечно заботливо и нежно она смывает кровь с моей ноги. На раны она накладывает мокрые повязки. Это приятно. Они успокаивают воспаления на коже.
Я не знаю, почему здесь так туманно, но мне все равно. Все закончилось, это главное. Я чувствую себя обломком корабля, качающимся на волнах после крушения.
– Держи, – говорит Квака. – Выпей.
Она подносит к моим губам фляжку, и я чувствую, как горькая жидкость попадает внутрь. Я узнаю вкус. Именно его я чувствовала, когда попала сюда. Я отворачиваюсь и с трудом отталкиваю ее руку.
– Это поможет от боли.
– Не хочу.
Подняв руку, я вызвала новую белую волну. Она стирает образы, которые причиняют еще больше боли, чем мои раненые конечности. Как я голая и беспомощная лежу перед теми людьми. Как они смотрят, не пытаясь это остановить.
– Сволочи, – слышу я яростный голос Лолы.
– Все, кроме него, – шепчу я. – Если бы он был там, этого бы никогда не случилось.
– Глупости. Среди них нет хороших людей. Все сволочи.
А Квака говорит:
– Когда боль прекращается, ты чувствуешь благодарность, так бывает, но вся их забота о тебе происходит в соответствии с протоколом, Май, он тоже их соблюдает. Им надо все записывать, никто не должен умереть. Ни во время пыток, ни после. Но с этого момента заботиться о тебе буду я. Потому что…
Ее слова растворяются в тумане.
–
–
Я слышу шорох и дребезжание, всего на мгновение. Сразу после этого что-то теплое и влажное начинает скользить по моей коже заботливо, как будто меня лижет большой добрый пес. Гудки звучат четче, чем когда-либо.
Когда лизание прекращается, возвращается дребезжание, но только на мгновение.
