Собравшись с духом, он принялся рвать письма и сортировать фотографии, выбросил в мусорную корзину обломки сургуча, обрывки шнура, сломанный замок без ключа и бутылочку с засохшей тушью. Когда часы пробили одиннадцать, корзина была уже полна, и Оливер встал, чтобы вынести мусор в кухню, как вдруг услышал стук входной двери. Она была наполовину застеклена, и звук получился гулкий, он эхом прокатился по обшитому панелями холлу. С мусорной корзиной в руке Оливер вышел посмотреть, кто там, и лицом к лицу столкнулся с идущей по коридору ему навстречу Лиз Фрейзер.
– Лиз! – сказал он.
Она была в брюках и короткой шубке; на голове та же надвинутая на уши шапка, которую он видел на ней днем раньше. Лиз на ходу сняла ее и другой рукой поправила короткие темные волосы. Этот жест показался Оливеру странным, несколько нервным и неуверенным, он совершенно не гармонировал с ее холеным, элегантным обликом. Щеки девушки раскраснелись от холода, на губах играла улыбка. Выглядела она просто великолепно.
– Здравствуй, Оливер. – Она подошла к нему вплотную, перегнулась над корзиной с грудой скомканной бумаги и поцеловала его в щеку. – Если не хочешь меня видеть, так и скажи, и я уйду.
– Кто тебе сказал, что я не хочу тебя видеть?
– Я подумала, мало ли…
– Не надо так думать. Пошли, угощу тебя чашечкой кофе. Я и сам не прочь выпить кофе, да и сидеть тут одному, честно говоря, надоело.
Оливер направился в кухню, бедром толкнул распашную дверь и пропустил Лиз вперед, любуясь ее длинными ногами и вдыхая ее свежий, с мороза, запах, смешанный с ароматом духов «Шанель номер пять».
– Ставь на огонь чайник, а я пойду выброшу мусор.
Он прошел через кухню, вышел в заднюю дверь на дикий холод и постарался выгрузить содержимое корзинки в мусорный бак так, чтобы не унесло ветром, затем закрыл крышку бака и благополучно вернулся в теплую кухню. Лиз, видеть которую здесь казалось ему полным абсурдом, стояла перед раковиной и набирала из крана воду в чайник.
– Боже мой, какой холод! – сказал Оливер.
– Да уж… весна, называется. Пока я шла из Росси-Хилла, то сто раз подумала, что умру, не дойдя до тебя.
Она подошла к кухонной плите, подняла тяжелую крышку и поставила чайник на конфорку. Сама же осталась возле плиты, повернувшись спиной к теплу. Они посмотрели друг на друга и одновременно заговорили.
– Ты подстригла волосы, – сказал Оливер.
– Бедный Чарльз, мне так его жаль, – сказала Лиз.
И оба замолчали, ожидая друг от друга продолжения. Первой смущенно заговорила Лиз:
– Да, я подстриглась, чтобы плавать было удобней. Когда гостила у подруги на Антигуа.
– Я хотел поблагодарить тебя за то, что пришла вчера.
– Я… Я еще никогда не была на похоронах.
В ее подведенных карандашом и черной тушью глазах вдруг заблестели слезы. Короткая изящная стрижка открывала часть ее шеи и чистую линию решительного подбородка, унаследованного ею от отца. Загорелыми пальцами с миндалевидными ногтями, покрытыми бледно-розовым лаком, она стала расстегивать пуговицы шубки. Оливер заметил на одном из ее пальцев золотой перстень с печаткой, а на изящном запястье несколько тонких золотых браслетов.
– А ты повзрослела, Лиз, – неожиданно для себя брякнул он.
– Ну конечно! Мне ведь уже двадцать два года. Забыл?
– Когда мы виделись с тобой в последний раз?
– Лет пять назад, наверное. Не меньше.
– Надо же, как бежит время…
– Ты жил в Лондоне. Я уехала в Париж, и всякий раз, когда я приезжала в Росси-Хилл, ты был далеко.
– Зато здесь был Чарльз.
– Да, здесь был Чарльз, – повторила Лиз и зачем-то поправила крышку чайника. – Но если Чарльз и замечал мое появление, он никак на это не реагировал.
– Замечал, еще как замечал. Просто он всегда стеснялся говорить о своих чувствах. И вообще, Чарльз считал тебя совершенством. Даже когда тебе было пятнадцать лет и ты ходила с косичками и в джинсах с растянутыми коленками. Он только ждал, когда ты подрастешь.
– Никак не могу поверить, что он умер.
– И я тоже не мог… до вчерашнего дня. Но мне кажется, я уже примирился с этим.
Чайник на плите запел. Оливер стал выставлять на стол чашки, банку с растворимым кофе. Достал из холодильника молоко.
– Отец рассказал мне про Кэрни, – сказала Лиз.
– То есть про продажу имения?
– Как ты можешь, Оливер?
– У меня нет выбора.
– И даже дом? Дом тоже будешь продавать?
– А что еще делать с этим домом?
– Мог бы оставить его себе. Приезжать сюда на выходные и в отпуск. Надо же как-то хранить свои корни.
– По-моему, это звучит нелепо.
– Ничего подобного. – Она немного поколебалась, а потом поспешно продолжила: – Когда ты женишься и у тебя будут дети, ты станешь привозить их сюда и они будут здесь играть в те же игры, в которые когда-то играл ты. Бегать по всей округе, строить на деревьях шалаши, кататься на лошади…
– Кто тебе сказал, что я собираюсь жениться?
– Если верить моему отцу, ты сказал, что не женишься до тех пор, пока не состаришься и больше ни на что другое не будешь годен.
– У твоего папочки слишком длинный язык.
– Что ты хочешь этим сказать?
