Были ли мы счастливы? Да! Отец верил в великие идеи равенства и братства, и был последовательным большевиком, страстным, горячим. Мы любили друг друга и верили в прекрасное будущее, которому отец отдал все свои знания, опыт, энергию.
Его взяли, когда мне было 10 лет, после ХVII съезда партии, делегатом которого он был от Киевского Военного Округа.
В это время мы с мамой были на даче в Яготине под Киевом. Это и спасло нас от немедленной высылки. Позже, тех кто вершил суд и расправу над делегатами съезда партии, убрали таким же способом и, наконец, судьба их сменивших, была не менее плачевна. Таким образом о нас забыли. Позже я понял, что этот старый, как мир, способ сокрытия тайн и преступлений, применялся ещё египетскими фараонами и пиратами средневековья.
Два года спустя взяли многих товарищей отца, служивших с ним или под его началом в авиационных частях округа.
Мы с матерью переехали из Липок в старый город сразу после ареста отца. Наша, уж очень распространённая фамилия в России не давала повода новым соседям к подозрениям.
У матери всю жизнь было какое-то шестое чувство недоверия к рабоче-крестьянской власти, к трескучим лозунгам, и она часто говорила об этом отцу, но тот видел в её примерах только перегибы местных недостаточно грамотных функционеров. Теперь я понимаю, откуда у неё было это чувство. Скорее всего фундамент его был заложен ещё там, на херсонщине. Она всегда со страхом думала о том времени, когда вот эти казаки, крестьяне, рабочие, бывшие солдаты, её сослуживцы по корпусу Примака, те, кто воевал и разбойничал под знамёнами Будённого и Котовского, Пархоменка и Махно, Григорьева, Струка, Волынца, Трепета и Терпило, сотен других командиров и атаманов, их дети, их внуки, психику и характер которых она хорошо знала, сменят у кормила власти бывших недоучившихся дворянчиков-идеалистов, разночинцев и мещан из еврейских местечек, интеллигентов, положивших на алтарь революции во имя великой справедливости свои имения, знания и жизни. Что так будет, у неё не было никакого сомнения, хоть она и не знала истории великих революций. Зато она понимала, что интеллект — это продукт воспитания и быта многих поколений, и на «ура» его, как Крым, в бою не добудешь. Она никогда не верила в какую-либо виновность отца перед революцией, перед народом, и это внушала мне, но я уже тогда многое знал и понимал, хотя и не говорил вслух, не желая выделяться из общей массы. Этот защитный приём мне тоже внушила мать. Она частично знала о моих способностях, и очень тактично внушала мне, что эти способности нужно тщательно скрывать, чтобы не вызвать ненужных толков у людей завистливых, недалёких, суеверных, наделённых бездной предрассудков, в общем, ординарных. А более всего боялась, что мои способности могут быть использованы в корыстных целях, даже не мною, в меня она верила, но авантюристами, и не столько в прямом смысле материальной корысти ради, но, не дай Бог, в политических целях. Я это понял несколько позже.
Я помню, как впервые её удивил. Пошли мы в бывший цирк Крутикова на Николаевской. Мне было лет пять. Зрители с восторгом хлопали в ладоши, когда фокусник показывал фокусы. Мне было совершенно не понятно, что же вызывает восторг зрителей? Я спросил у мамы, почему они хлопают, ведь этот тип в чалме их просто обманывает? — «Откуда ты знаешь?»- спросила она, — «Я же вижу! Хочешь, я тоже так сделаю?» — Мать изучающе посмотрела на меня и сказала, — «Посмотри внимательно, дома покажешь. А сейчас сиди тихонько и не говори громко». Я помню, что мне понравились в цирке дрессированные лошади. Мне очень хотелось проехать на вороной лошади. Дрессировщик вдруг остановил вороную лошадь с белым султаном на голове, в белых носочках, коротко подстриженными гривой и хвостом. «А сейчас мы покатаем наших маленьких гостей на этой лошадке,»- сказал дрессировщик. Он меня сразу нашел, хотя мы сидели в шестом ряду. «Вот видишь, как тебе повезло!»- сказала мама. «Мама, но ведь я этого хотел! Он не мог меня не покатать! — ответил я. — «Ты ничего мне не говорил. — возразила мама. — А зачем? Он и так узнал, что я хочу». Мать с удивлением посмотрела на меня, ничего не ответила и задумалась. Видимо она вспомнила множество случаев, когда она вдруг непонятно почему делала то или иное, невольно исполняя моё желание.
Дома я немало её удивил, и даже немного испугал, когда проделал некоторые простые трюки фокусника. А потом стал демонстрировать вовсе удивительные на её взгляд вещи: наполнение стакана компотом, который был в кастрюле в кухне, угощение мороженым из киоска на углу Крещатика и Прорезной, наполнение кошелька мелочью и мятыми кредитными и банковскими билетами. Последнее ее особенно испугало. Она долго объясняла, что этот «фокус» ни в коем случае нельзя показывать никому.
