Стук деревяшки и костыля о стёртые мраморные ступени глухо резонировал в пустынной неосвещённой лестничной клетке парадного подъезда. Массивные старинные дубовые двери с резными грифонами обширных многокомнатных квартир были наглухо заперты, как крепостные ворота. Настороженные грифоны и оскаленные медные львиные морды, держащие в зубах кольца ручек, отнюдь не способствовали желанию воспользоваться приглашением: «ПОВЕРНУТЬ», значащемуся на медной же розетке механического звонка, устроенного на уровне человеческой груди по середине двери. Некогда этот богатый доходный дом занимали крупные чиновники, высокопоставленные служащие частных торгово-промышленных фирм, известные врачи, профессора университета и преподаватели гимназий. Но это было давно. Ещё до революции. Потом, после многочисленных смен властей во время Гражданской войны, мало кто здесь остался из старых жильцов. Одни уехали с немцами ещё в 18-м, другие с петлюровцами, третьи с деникинцами, а кто получил свои девять грамм, где и от кого — неизвестно. Словом, когда страсти улеглись, уцелевшие жильцы были «уплотнены» и роскошные пяти-семикомнатные апартаменты превратились в коммунальные квартиры, долженствующие активно приобщать рабочих и совслужащих к светлому будущему — всеобщей коммуне.
Алёша остановился у двери на четвёртом этаже. Здесь было уже достаточно светло, так как свет, падающий через фонарь над лестничной клеткой, щедро освещал площадки верхних этажей. Узорчатый кафель лестничной площадки давно не видел мокрой тряпки уборщика. Богатую лепку и цветные росписи покрывали многолетние слои пыли.
Достав ключ, он осторожно открыл дверь и наощупь в полутьме знакомого коридора, направился к двери комнаты, которую они занимали с матерью. В комнате всё было аккуратно убрано. Паркет блестел, как перед праздником. Алёша присел на стул, облокотив костыль о край стола. На столе лежал тетрадочный лист бумаги, исписанный таким знакомым круглым маминым почерком:
«Алёшенька, сынок!
Я верю, что ты переживёшь это страшное время. Извини, что я не дождалась тебя. Я должна идти в неизвестность, так как не могу подвергать опасности людей, живущих рядом. Ты знаешь, мне не страшно за себя. Будь мужественен. Смотри и запоминай. Прольётся ещё много слёз и крови, прежде чем люди опомнятся и скажут друг другу: «Что же мы натворили?» И упадут на колени перед Богом, обливаясь слезами отчаяния и раскаяния.
Сынок, я верю в тебя. Ты отмечен высшим промыслом. Будь осторожен. В тебе проявляются черты и возможности будущих жителей Земли, прекрасных, справедливых и свободных, чуждых каких-либо предрассудков и бежавших тирании фанатизма. Потому тебе нужно сейчас не поддаваться чувствам, которые скорей всего не найдут отклика в возбуждённых кровью и ненавистью сердцах наших врагов, но обратись к разуму, который подскажет тебе, что нужно делать.
Ты не сможешь в одиночку победить силы, порождённые страшной химерой бредовых идей, разбудивших в человеке самые низменные инстинкты: ненависть, непримиримость, беспощадность, отнявших у людей своё «Я», превративших их в винтики страшной машины, отнявшей у тебя отца, а теперь и меня.
Ты хорошо знаешь историю. Наш народ часто становился жертвой расчётливых политиков, эксплуатировавших самые страшные человеческие пороки и предрассудки. Сейчас ему предстоят, вероятно, самые суровые испытания. Я верю, что люди не забудут этих страшных дней, и потомкам наших палачей будет стыдно за содеянное их пращурами.
Но у каждого человека одна жизнь. Своя. И не хочется ему с нею расставаться. Ни тем, кто уже прошёл длинный жизненный путь, ни тем, кто на него только вступил.
Прощай, мой мальчик. Я знаю, мы больше не увидимся. Береги себя.
Целую, твоя мама. 29/ІХ-41 г.»
Алёша сидел в оцепенении. Он машинально читал письмо ещё и ещё… «…усих пострилялы… з кулэмэтив…» — обрывками возникали в его мозгу слова «настоящего гражданина»… «Как? Неужели европейцы так могут поступать в середине ХХ века? А Гёте? А Шиллер? А Михайло Коцюбинский? А Тарас Шевченко? А Марко Вовчок? Непостижимо!» — думал Алёша.
В дверь осторожно постучали.
— Войдите, — глухо сказал Алёша.
В раскрывшуюся щель проскользнула сухонькая старушка — Нина Яковлевна Бец, вдова бывшего владельца квартиры, действительного статского советника, бесследно исчезнувшего в декабре 1918 года. Она занимала бывшую спальню громадной пятикомнатной квартиры, наполненную остатками удивительных вещей, переживших Гражданскую войну, разруху, голод, нэп и коллективизацию с индустриализацией. Из всех соседей она отмечала только маленькую семью Ивановых, которой доводилось переступать порог её комнаты.
Нина Яковлевна обычно безукоризненно причёсанная, опрятная, была необычайно возбуждена. Седая прядь дыбилась у правого уха, покрасневшие глаза наполнены слезами, руки мелко дрожали, серое лицо, изрезанное морщинами, походило на вспаханное поле.
