У Владимирского рынка Алёшу остановил уже немецкий жандармский патруль. Глядя на него, немцы громко хохотали, показывая пальцами на его самодельные дедовы костылики.
Возле костёла Святого Николая, выбросившего к небу вычурные готические пирамиды башенок, Алёша присел на ступеньки соседнего дома отдохнуть. Тут его внимание привлекла серая афиша, отпечатанная на обёрточной бумаге. На ней значилось:
Все жиды города Киева и его окрестностей должны явиться в понедельник 29 сентября 1941 года к 8-ми часам утра на угол Мельниковской и Дохтуровской (возле кладбища). Взять с собой документы, деньги, ценные вещи, а также тёплую одежду, бельё и проч.
Кто из жидов не выполнит этого распоряжения и будет найден в другом месте, будет расстрелян.
Кто из граждан проникнет в оставленные жидами квартиры и присвоит себе вещи, будет расстрелян.
Алёша ещё раз перечитал это странное объявление, с трудом осознав, что оно в какой-то мере касается и его, и уж в полной мере мамы.
«29-го — это было вчера, — подумал Алёша, — что бы это значило?»
Скверное предчувствие, накатывавшееся на него ещё вчера в Пирогово, с новой силой засосало под сердцем. У него уже не было сомнения: случилось что-то ужасное…
Он остановил прохожего, деловито шествовавшего в обнимку с кожаным портфелем. На нём был такой же, как у полицейских черный картуз, а под распахнутым черным пиджаком была видна роскошная вышитая рубаха.
— Прошу пана, що означае ця объява? — обратился Алёша к нему.
— Хиба пан нэ знае? — удивлённо подняв брови спросил картуз, — у славному Кыеви бильшэ нэмае жыдив! Усих пострилялы! Усих! — с гордостью продолжил картуз, — У Бабиному Яру. Щє й сьогодні закінчують!
— Як пострилялы? Хто?
— Та ты що, хлопчэ, нэ тутэшний? Га? З кулэмэтив. Мы, справжни украинци та нимци. Нарэшти нэма у Кыёви бильшэ циеи погани!
— И дитэй пострилялы?
— Х-ха! И старцив, и жинок. Я ж кажу — усих! Усэ их проклятэ насиння.
— Чому ж пан так радие? То ж бэззахысни люды!
— Як то чому? Бо я чэсный украинськый громадянын! Слухай, а ты часом нэ жыд? — продолжал картуз, подозрительно осматривая Алёшу.
И тут Алена подумал, что с помощью этого «чэсного украинського громадянына» он сможет быстро добраться до центра.
— Пан нэ помылывся. Якщо пан «чэсный украинськый громадянин», то повынэн мэнэ видвэзты до полиции. Чы нэ так?
— Маеш рацию! Напэвнэ! Щэ й нагороду отрымаю!
— Ну то до дила! Шукай транспорт. Бо бач, я ж калика!
— Зараз, зараз, нэ сумуй!
— Куды ж ты, падло, мэнэ повэзэш?
— До гэстапо, мий коханый жыдочку!
— Дэ цэ?
— На Володымирський. Побачыш. Гэ-эй! — крикнул картуз возчику, только что выехавшему на Большую Васильковскую из ущелья Лабораторной. — давай сюды!
Пожилой возчик в брезентовом плаще и сапогах, одетый явно не по погоде, натянул вожжи и платформа на дутиках, запряженная седым владимирским тяжеловозом, остановилась у тротуара.
— Що тоби трэба?
— Ось жыда впиймав. Трэба одвэзты до гэстапо, бо вин бэзногый.
— Иды ты на хуй, бидло. Нэма у мэнэ часу.
— Я тоби зараз знайду час! Що, заскучав за жыдивсько-комисарською владою? Я тоби зараз покажу, як хуямы розкыдуваться! А ну злазь! — разгорячился картуз, вынимая из портфеля парабеллум.
— Так бы й сказав, що ты — влада… Сидай вже. Уговорыв.
Алеша присел на край платформы и возчик, цмокнув битюгу, медленно двинулся в сторону площади Льва Толстого.
Картуз всю дорогу «воспитывал» возчика, доказывая, что доблестная германская армия разобьёт большевиков и, наконец, Украина обретёт долгожданную независимость от Москвы. На что возчик резонно возразил, что зато приобретёт другую зависимость от Гитлера. И ещё не известно, что лучше.
Корда седой битюг выволок платформу вверх по Прорезной и свернул направо на Владимирскую, Алеша соскочил с платформы и пошкандыбал дальше по Подвальной вверх.
И картуз, и возчик учтиво попрощались с Алёшей, продолжая беседу о судьбах «независимой» Украины в рамках германской протекции, начисто позабыв, куда и зачем они едут.
