— Господи, Алёшенька, это вы? Как хорошо, что вы вернулись! Ведь я осталась одна! Я так боюсь! Здесь такое творится, прямо конец света, — всхлипывала обычно выдержанная и строгая Нина Яковлевна. Слёзы мутными ручейками катились по её измятому лицу. — Боже, эта проклятая война успела и вас покалечить! Кругом горе и слёзы. Убивают прямо на улице! Говорят, всех евреев вчера загнали в Бабий Яр и расстреляли. Это где-то за Лукьяновским кладбищем. Боже правый, я помню погромы, наконец, дело Бейлиса, но такое… Кто бы мог подумать… Свет перевернулся — вчерашний управдом или дворник превратился в палача, директор магазина — в полицая… Конец света, конец света, — повторяла Нина Яковлевна, кивая головой.
— Когда вы в последний раз видели маму? — более проверяя себя, чем ожидая объяснений спросил Алёша.
— Вчера, вчера, Алёшенька. Аня зашла со мной проститься. Я не хотела её отпускать. Но она сказала, что тогда расстреляют и меня и её, а это вовсе ни к чему. Аня ждала вас до самой последней минуты. Оставила мне все свои деньги и ключи. Просила вас встретить и обо всём рассказать. Я не хотела брать. Уговаривала, что ей понадобится в дороге. Все ведь думали, что евреев вывезут из Киева. Только она знала, что дорога-то близкая. Взяла с собой бутерброд и пару яблок. Я проводила её до Сенного рынка. Дальше Аня запретила мне идти. По Львовской шли толпы, как на первомайской демонстрации. Только без флагов. С вещами. Все шли молча, опустив головы. Старики, старухи, женщины, дети. Я никогда не думала, что в Киеве живёт столько евреев. Я видела знакомого врача, которого знала ещё до революции. Я даже не предполагала, что он — еврей! Боже, сколько калек везли в колясках! Горе, горе-то какое! Господь не простит этого избиения своего народа…
Аня увидела какую-то знакомую и пошла вместе с ней. Больше я её не видела. С тех пор я только плачу.
На свою беду, когда вернулась, понесла во двор мусорное ведро, да такое увидела, что до сих пор меня трясёт…
— Что же, Нина Яковлевна?
— Ах, Алёшенька, я не могу без содрогания вспомнить… Знаете, у Гершензонов с пятого этажа была старуха парализованная? Её нельзя было трогать. Когда они уходили, оставили её на попечение соседки-фельдшерицы. Степановой, знаете? Оставили какие-то средства. Что у них могло быть? Портной ведь. Не ювелир и не фабрикант. Степанова же перед уходом из города Красной Армии забрала из госпиталя Володю, сына своего. Вы с ним кажется в одном классе учились. К вам приходил часто.
— Да.
— Ах, вы не знаете, он пошел в Красную Армию добровольцем. Он же старше вас. Его взяли на фронт. Так вот, он в августе был ранен. В обе ноги. Когда госпиталь стали эвакуировать, кажется это было числа 19-го, мать забрала его. Всё же она медик. Ей отдали его. Привезла. Весь был в гипсе. Так вот, высыпаю я мусор, вдруг слышу страшный крик на пятом, потом глухие удары, звон разбитых стёкол и, о, боже! — на асфальт из окна пятого этажа падает Володя весь окровавленный с разбитым гипсом на ногах! На голове страшные кровавые ссадины. Вслед за ним из окна на двор падает парализованная старуха. Володя умер сразу. А старуха ещё корчилась и исходила кровавой пеной. Ужас! Я поседела сразу.
— Кто их выбросил?
— Митька. Дворник. Я видела, как он бросал старуху. Степановой он проломил голову железным прутом. Потом её куда-то забрали двое в черных картузиках с белыми повязками. Я не могу успокоиться с тех пор. Уже прошли сутки и я выпила все свои запасы валерьянки. Что же это такое? Ах, Алёшенька, как хорошо, что вы пришли!
— Нина Яковлевна, я долго не задержусь. Митка с немцами уже поднимается за мной. Сейчас они будут стучать в дверь. Не вздумайте вмешиваться, а то и вас заберут.
— Что вы, что вы, я так боюсь!..
— Большое вам спасибо за участие. За меня не беспокойтесь.
В наружную дверь требовательно загремели приклады.
— Откройте им.
Нина Яковлевна, как во сне, пошла ко входной двери.
— Ось вин! Цэ жыд! — показал на Алёшу пальцем двум вошедшим немецким жандармам Митька. Его тощая фигура трепетала от наслаждения, а глаза светились мстительной радостью садиста, палача-любителя.
Немцы, не снимая из-за плеч винтовок, с любопытством посмотрели на Алешу, на его самодельный костыль и, казалось, потеряв к нему интерес, и только в силу своих обязанностей, поинтересовались его бумагами. Алёша подал свой новенький паспорт. Старший, фельдфебель, не раскрывая документ, спросил:
— Юдэ?
— Йа! Герр фельдфебель!
— Зольдат?
— Йа!
Фельдфебель нехотя сунул паспорт в карман и сказал, не обращая внимания на заискивающе суетящегося Митьку:
— Ком, ком!
Алёша встал, взял костылики и, не обращая внимания на плачущую старуху и торжествующего дворника, пошел к выходу под охраной немцев. Уже на лестничной площадке он обернулся в сторону Митьки и бросил через плечо:
— А до тебя, мерзавец, я ещё доберусь!
— Иды, иды жыдовська морда! Тоби вжэ одна путь — до Бабыного Яру!
