И отец собрался идти, сказал, что ему пора – на шоссе у южной околицы его ждут помощники из сватотряда. Спросил деда, нужно ли привезти чего из продуктов да из одежды, спросил, не высох ли школьный колодец, есть ли у деда вода. И пошел было прочь, но вспомнил, что надо заглянуть в старый деревенский дом, проверить, все ли там в порядке, и они с дедом зашагали вдоль высохших пшеничных полей, зашагали короткой дорогой к нашему дому на Новой улице, подошли к воротам, и от неожиданности отец мой так и застыл на месте.
И дед тоже застыл на месте.
Кто-то сбил замок на наших воротах – обломки валялись на земле у дороги. Створки ворот сняли с петель и унесли. И замок на входной двери тоже сломали, а дверь унесли. Стекла из окон не унесли, но побили изрядно, и земля во дворе была усыпана осколками. Из дома вынесли всю мебель – и стол, и сундуки, и стулья, и табуретки, и умывальник, занавески с окон тоже сняли и унесли, ничего не оставили.
Всю мебель унесли.
Как унесли сокровища из дядиной могилы.
И в придачу наложили посреди главной комнаты кучу дерьма.
Лицо моего отца сделалось синим, словно шпинат, а сквозь шпинатную синеву просвечивала чернота ржавого железа. Стоя на крыльце, он окинул глазами комнату, холодно глянул на деда и почти беззвучно спросил:
– Кто это натворил?
Дед потряс головой.
Отец с размаху пнул ногой стену и прошипел сквозь зубы:
– Цзя Гэньчжу и Дин Юэцзинь, ети их в душу!
Отец выругался, и складки на его сизых щеках задергались, заплясали.
Глядя на его лицо, глядя, как оно темнеет и дрожит, дед вдруг опустился на корточки прямо на крыльце и испуганно забормотал:
– Хой, считай, что это все я! Я унес мебель, снял двери с петель и нагадил посреди комнаты. Вот, что хочешь теперь, то и делай со своим отцом.
Договорив, дед вскинул голову и умоляюще взглянул на моего отца, словно ребенок, который слезно просит о чем-то у взрослого.
И отец поглядел на деда, как глядят на капризного ребенка, отвернулся и пошел восвояси, не говоря ни слова.
Пошел восвояси, не оглядываясь.
Отец мог бы пойти восвояси через поле, коротким путем, но он решил непременно прошагать через всю деревню. Горделиво прошагать через всю деревню. А на главном динчжуанском перекрестке как раз сидели деревенские. Те, кто еще не помер. Было время завтрака, и они собрались с чашками посидеть на главном перекрестке. День обещал быть жарким, но поутру жара еще позволяла выйти из дома, вот народ и решил собраться вместе, позавтракать, поговорить. Кто уже поел, поставили пустые чашки на землю. И тут на главную улицу вывернул мой отец, ступал он горделиво, даже ноги у него взлетали выше обычного. Не доходя до главного перекрестка, он остановился, вытер правую ногу о левую штанину, а левую ногу о правую. И кожа на его сандалиях заблестела, будто зеркало. И лицо отца засияло как зеркало.
И отец горделиво подошел к деревенским.
Ван Баошань тоже сидел со всеми на обеденном пятачке, а едва завидев моего отца, закричал в голос:
– Ой-ё! Братец Хой приехал с утра пораньше?
Отец улыбнулся Баошаню и сказал с улыбкой:
– Проезжал мимо, решил заглянуть.
Он достал из кармана пачку сигарет, настоящих сигарет с фильтром, и вытащил из пачки сразу несколько штук, сначала угостил Баошаня, а потом и других деревенских слева и справа от Баошаня – отец протягивал каждому по сигарете, приговаривая:
– Вот, вот, отведайте моего табачку, одна пачка стоит как половина гроба, одна сигарета – как десять
Деревенские изумленно ахали. И Ван Баошань изумленно ахал:
– Неужто правда?
А отец усмехнулся:
– Ты попробуй только, как пахнет! – Он достал из кармана зажигалку и прикурил Ван Баошаню его сигарету, а потом угостил и остальных деревенских на пятачке и каждому дал прикурить.
Цзя Гэньчжу сидел правее, рядом с другими деревенскими, отец раздал каждому по сигарете, а его обнес. Он не протянул Цзя Гэньчжу сигарету, только бросил на него косой взгляд и увидел, что Цзя Гэньчжу весь ссохся и почернел, что лицо его покрылось россыпью корост и сухих болячек, а сам он так ослаб, что казалось, тронь его – повалится на землю. И глаза Цзя Гэньчжу смотрели мутно, и зрачки подернулись зыбкой пленкой, и во взгляде его как будто читалась мольба. Как будто сейчас, когда лихоманка его почти доконала, когда лихоманка высосала из него все силы, ему оставалось лишь покорно молчать, оставалось лишь примириться с моим отцом. И когда отец начал раздавать сигареты, лицо Цзя Гэньчжу даже просияло от радости. Но потом отец подошел ближе, и бросил на него косой взгляд, и обнес его сигаретой, и угостил сигаретой его соседа, и тогда лицо Цзя Гэньчжу захлестнуло темным багрянцем. Лицо Цзя Гэньчжу вздулось и покраснело, словно печенка. Словно свиная печенка.
Раздав сигареты, отец направился к шоссе за околицей, где его ждал сватотряд. Горделиво зашагал прочь, но спустя несколько шагов обернулся и поймал на себе взгляд Цзя Гэньчжу, полный злобного бессилия, и в ответ со всей силы пырнул его глазами, словно ножом.
Полоснул своими глазами ему по глазам.