Дед и Гэньчжу сидели друг напротив друга в главной комнате. Дома у Гэньчжу было все то же, что и у Юэцзиня. Под стрехой лежало пятнадцать, а то и шестнадцать новеньких парт и два распиленных дерева: тополь и павловния с площадки у школьной кухни. А напротив ворот валялась груда металла, бывшая когда-то баскетбольной стойкой. Баскетбольной стойкой на школьной площадке. Стойку погнули, разломали на части, а обломки свалили в груду посреди двора. В доме Цзя Гэньчжу смастерил декоративный потолок из школьных ставен: вынул ставни из оконных проемов, пристроил их у себя под крышей и обклеил бумагой. А еще забрал из школьной кухни котел, решетку для пампушек и жестяное ведро, которыми сообща пользовались все больные, забрал большую классную доску, стулья со спинкой, забытые ребятишками тетради, коробки с мелом и карандашами из учительской, и все это добро громоздилось у Цзя Гэньчжу в сарае и по углам главного дома.
И дом Гэньчжу напоминал школьную кладовку.
И еще там был колокол, в который дед звонил почти всю свою жизнь, Цзя Гэньчжу и его притащил к себе в дом и поставил у двери. Неизвестно, зачем Гэньчжу понадобился этот колокол. Наверное, решил, что колокол железный, потому и забрал его из школы и поставил у двери. И дед глядел на этот колокол, похожий на островерхую шляпу, и не мог отделаться от мысли, что колокол принадлежал ему, а не школе, и что Гэньчжу его попросту украл.
Дед впился глазами в колокол и смотрел на него не отрываясь.
– Дядюшка… – глянув на деда, сказал Гэньчжу. – Вы ведь не с обыском ко мне пожаловали?
Дед поспешно отвел взгляд, растянул лицо в смущенной улыбке, зачастил: «Что ты, что ты!» и разложил перед Гэньчжу сверток с женьшенем:
– Это Хой перед отъездом просил тебе передать. Настоящий женьшень, дикий. Сказал, надо приготовить из него отвар и пить не спеша – через пару дней силы в тело вернутся. – И дед почти умоляюще придвинул сверток к Гэньчжу, взял корешок побольше, выложил его на стол и добавил с улыбкой:
– Племяш, ты попытай счастья, выпей отвара, с самой древности тяжелых больных отпаивали отваром из женьшеня. И императоры в былое время тоже лечили все хвори женьшенем – выпьешь отвару, и даже самая безнадежная болезнь отступит. Будешь пить понемногу, так и поправишься.
Гэньчжу поглядел на корешок, вскинул глаза на деда и холодно проговорил:
– Сегодня утром Дин Хой проходил мимо, всем раздал по сигарете, а меня обнес.
Дед рассмеялся, делано рассмеялся и сказал:
– Да разве! А потом он велел передать тебе этот женьшень. В одном усике дикого женьшеня пользы больше, чем в пачке самого хорошего табака.
На губах Гэньчжу проступила улыбка, холодная, будто приклеенная:
– И не боится Дин Хой, что я выпью отвара, сил наберусь и огрею его дубинкой по затылку?
Дедово лицо застыло под желтой коркой, застыло под синей коркой, застыло под приклеенной улыбкой. Наконец он стряхнул корку с лица, улыбнулся Гэньчжу и сказал:
– Племяш, пей отвар, набирайся сил, а братец твой Дин Хой через пару дней приедет в деревню женить Сяоцяна, захочешь огреть его дубинкой – подойди сзади да огрей.