– Мы с тобой расписались, теперь у нас настоящая семья, честь по чести, я каждый день называла тебя батюшкой, но ни разу не назвала батюшкой твоего отца, не назвала батюшкой учителя Дина.
Говорит:
– Хочу завтра же забрать учителя Дина из школы, чтобы он жил с нами, буду ему готовить, еду подносить, одежду стирать. Пока силы есть, пока лихоманка меня не доконала, свяжу ему свитер и рейтузы.
Говорит:
– Батюшка, ты ведь еще не знаешь, как хорошо я вяжу, в родной деревне я всех соседей обвязывала.
И пока она так говорила, глаза у дяди закрылись.
– Батюшка, засыпаешь?
– Что-то веки отяжелели.
– Получше тебе?
– Получше, как будто уже не болит. Совсем не болит.
– Тогда закрывай глаза, поспишь, и все пройдет. Завтра мы с тобой хорошенько выспимся, все утро в постели проваляемся.
Говорит ему:
– Проспим, пока солнце не начнет нам задницы печь, завтрак будем есть вместе с обедом!
И пока она говорила, дядя в самом деле закрыл глаза, сон давил ему на веки куском черепицы, но дядя продолжал бормотать:
– Больше не болит, только в груди печет. Жарко очень, а в груди будто костер разожгли.
– Как же быть?
– Смочи полотенце и оботри мне грудь.
И Линлин смочила полотенце в холодной воде и обтерла дядину грудь. Обтерла ему грудь и спину. Спрашивает:
– Так лучше?
А дядя отвечает, не открывая глаз:
– Все равно в груди жарко, как в печке. Отыщи где-нибудь лед, приложи мне к груди.
Линлин вышла на темный двор, набрала в колодце студеной воды, смочила в ней полотенце и положила дяде на грудь:
– Так лучше?
– Лучше, – приподнял веки дядя. Но стоило ему сомкнуть веки, как полотенце тут же нагрелось, тут же раскалилось, и дядя беспокойно завертелся в постели, снова лег на живот, поджав ноги. – Горю, ей-богу горю, сбегай скорей за льдом, положи мне на грудь.
И Линлин встала, на секунду замешкалась, а потом разделась догола, шорты с майкой повесила в изголовье, взяла с собой мокрое полотенце и вышла во двор. Ночь уже перевалила за половину. После полуночи на улице стало прохладно, как у сырого колодца, холодный воздух потянулся из-под земли, спустился с неба, ветер закружил по двору. Луна куда-то подевалась, только звезды висели над деревней. Тусклые звезды висели на далеком небе равнины. Двор завалило тишиной, студеной тишиной. И Линлин стояла посреди этой тишины, стояла голышом у ведра с водой, черпала из него ковшиком и окатывала себя ледяной водой. Окатывала себя с головы до пят, окатывала себя до мозга костей, пока не задрожала от холода, и когда дрожь стало невозможно унять, Линлин вытерлась полотенцем и в одних шлепанцах побежала в дом, бросилась к кровати и приникла к дяде, приникла к его горячему, раскаленному телу, легла ледышкой ему на грудь.
– Батюшка, так лучше?
– Лучше.
И она лежала в его объятиях, гасила холодом дядин горячечный жар. Гасила горячечный жар, разбушевавшийся в дядином теле. Но стоило ей согреться, как дядя снова пожаловался на жар, и Линлин во второй раз выбежала во двор окатывать свое горячее тело водой из ведра. Она окатывала себя водой, пока не закашлялась, пока не задрожала от холода, а закашлявшись, вытерлась полотенцем, кинулась в дом и снова приникла к дяде, чтобы погасить его жар своим голым студеным телом. И так повторялось снова и снова, она выбегала во двор и окатывала себя колодезной водой, окатывала до тех пор, пока ее не одолевала дрожь и неуемный кашель, а потом бежала гасить голым студеным телом дядино пламя, дядин горячечный жар. И когда она в шестой раз приникла к нему холодной грудью, жар наконец отступил, и дядя заснул.
Сладко заснул и захрапел, да так громко, будто не спит, а раздувает печные мехи.
Дядя захрапел, да так громко, будто не спит, а раздувает печные мехи, и его храп затопил дом мутной водой с полей. Наутро дядя проснулся, когда солнце оторвалось от горизонта уже на несколько жердей. Проснулся и почувствовал в теле приятную слабость, как если помыться после тяжелой работы. Дядя открыл глаза и увидел, что Линлин нет рядом. Ночью она разделась догола и спала подле него, прохладная, словно колонна из нефрита. Он потому и уснул, что прижимал к себе ее прохладное тело, но наутро проснулся, а Линлин рядом не было.
Не было в их постели.
Линлин лежала одетая на полу, на расстеленной посреди комнаты циновке. Одетая в серебристо-белые брюки и новую розовую блузку. Стоял жаркий летний день, но Линлин надела капроновые носочки. Носочки телесного цвета. И волосы аккуратно причесала, как будто куда-то собралась. Брюки цвета луны, рубашка цвета зимнего солнца, телесные носочки и черные уложенные волосы – вместе эти цвета дарили прохладу и ласкали взгляд чистотой.
Чтобы приласкать дядин взгляд, Линлин легла на новую циновку и заснула.
Легла на белоснежную циновку и заснула.
Умерла.
Умерла, а как будто заснула.
Боль немного исказила ее черты. Не слишком сильно, и даже с искаженными чертами лицо ее оставалось безмятежным.