Дядя сел в постели и увидел, что Линлин спит на циновке посреди комнаты, окликнул ее: «Лин!», позвал: «Матушка!», но Линлин не отозвалась, и тогда дядя соскочил с кровати, прокричал: «Лин!», прокричал: «Матушка!», но Линлин будто не слышала, и при мысли о том, что она мертва, сердце у дяди сжалось, он бросился к циновке, схватил Линлин за руку, прижал ее голову к своей груди и заорал что было сил:
– Ма-туш-ка!
– Ма-туш-ка!
Линлин не шелохнулась в его объятиях, голова ее съехала набок, как у крепко уснувшего ребенка, и Линлин уткнулась носом в дядину грудь. И дядя увидел, что хотя на щеках Линлин еще тлеет алый румянец, губы ее растрескались от сухости. Губы Линлин были изрезаны трещинами и покрыты струпьями, похожими на крылышки стрекоз, и дядя понял, что Линлин сгорела от жара, что жар отправил ее на тот свет. Что вчера она раз за разом окатывала себя холодной водой, окатывала себя холодной водой со дна колодца, пока не простудилась.
У Линлин начался жар, лихоманка проснулась, накинулась на нее, и Линлин умерла, ей пришлось покинуть этот мир. Пришлось покинуть Динчжуан, покинуть моего дядю, которого она через слово величала батюшкой. Она знала, что уходит из мира, знала, что покидает Динчжуан, покидает моего дядю, и, не желая тревожить его сон, спустилась с кровати, оделась, легла на циновку и сгорела от лихоманки.
Сгорела заживо.
И губы ее потрескались, будто их опалили огнем.
И Линлин умерла.
Вот так и умерла. Губы ее потрескались от жара, но на них по-прежнему играла улыбка.
Едва заметная улыбка, словно Линлин осталась довольна тем, что успела сделать для моего дяди, довольна своей жизнью. Линлин едва заметно улыбнулась и ушла из мира.
Умерла.
Вот так и умерла.
Когда дед добрался до дядиного дома, тот уже всадил себе в ногу кухонный нож, и кровь хлестала наружу, как вода из родника. Накануне дядя чуть не помер от боли, ссадив себе кожу на локте. И нож в ноге должен был его добить. Отправить на тот свет. Линлин лежала и ждала, и дядя торопился уйти из мира вслед за ней.
И тут явился мой дед.
Примчался, будто ветер.
Дед вырвался из сна и примчался к дядиному дому, примчался к дядиному дому, но дядя уже ушел из мира и вовсю догонял Линлин.
Это случилось в середине следующего дня, на улице было так же тихо и жарко, как накануне, и деревня снова улеглась вздремнуть после обеда. И больные в школе выбрали места попрохладнее, устроились на сквозняке и дремали. Дед тоже лег отдохнуть после обеда, побродить по снам, и сквозь сон ему послышалось, как Линлин кричит: батюшка, батюшка, батюшка,