Рекс каждую ночь
делал подкопы
под частоколом дощатого забора,
чтобы прорваться
сквозь эту стену
к ковру травы.
Весной она пахнет
сочным
незрело огурцово-арбузным,
летом – соком каланхоэ
и жженым сахаром алоэ,
осенью —
сухо лекарственно-эвкалиптово
без ментоловой прохлады.
Кто ты? Я тебя не знаю
и не узнаю!
Я зову тебя «любимая»,
а ты безымянная,
как аромат
Мейсона Мартина Марджелы
«Антитлед»,
представляющий из себя,
по словам парфюмера-создателя,
Даниэлы Андриер,
огромную охапку цветов,
собранных после дождя.
Нас утро накажет за ночь,
которую
мы выкрали для себя
у всех.
Мартовское серое небо
рухнет
на наши больные головы.
Солнца
вы не заслужили, товарищи!
Всё! Мы друг другу никто!
Больше «нас» нет!
Ты с наслаждением
выпиваешь сладкую водку —
я трезвый,
опохмеляюсь горьким кофе,
морщусь,
закусывая подсохшей за ночь
долькой лимона.
Ухожу, наскоро собрав вещи.
А потом, на улице уже,
стою и смотрю тебе в спину,
словно целясь
из снайперской винтовки.
Как же я люблю тебя,
и ненавижу за то,
что вот сейчас
моё сердце разорвёт
на кровавые куски мяса!
Ты не спеша
идёшь по поребрику
и исчезаешь за поворотом.
Я поднимаюсь на носочки,
чтобы уследить траекторию
твоего пути,
но тщетно.
Ты,
как в сказке про «Золушку»,
только наоборот,
снова появляешься
после полуночи
и исчезаешь до полудня.
Мой телефон
раскаляется докрасна
от твоих звонков —
воздушным шариком
лопается моё терпение,
и я поднимаю трубку,
а услышав твой голос,
я уже не могу тебе отказать.
– Я прошу тебя, приезжай!
Ну что мне сделать,
чтобы больше вовсе не слышать
и не видеть тебя?!
Мне снится дедушка,
давно умерший уже!
Он пахнет сухим
перезрелым укропом
и свежим
кладбищенским чернозёмом.
Дедушка зовёт
мою любимую к себе,
в дом,
который он построил когда-то.
Она будет здесь жить!
Ты за неё не беспокойся!
Я её сберегу! —
говорит мне дедушка,
будто речь идёт
о фарфоровой статуэтке.
О той, что кружится
в легковесном па
на громоздком дубовом трюмо.
Любимая соглашается со всем,
что он говорит
кивком растрепанной,
как у воробушка, головы.
Её поцелуй на прощание,
как пуля навылет: «Прощааай!»
Мне чудится
восково-ладанное благоухание
мертвенно-бледных лилий,
как в «Похоронном бюро»,[16]
но без нелепого торжества
гвоздик
и увядающего тлена хризантем.
– Сейчас разыгрывается
великая
небесная шахматная партия! —
сообщает мне дедушка прощаясь.
Ты хочешь,
чтобы твоя партия повторилась? —
задаю я ему
такой внезапный вопрос.
– Нет! – отвечает он,
ни секунды не мешкая.
Старый деревянный дом,
совсем покосившийся.
Краска зеленая на фасаде
вздулась
и постепенно начала осыпаться.
Сковырнув
облупившийся кусочек,
под слоем
«бриллиантовой зелени»
я обнаруживаю
«блакитный голубой».
Не заметив, что краска
попала под ноготь, ухожу.
Я ухожу, удаляюсь от дома
всё дальше и дальше,
а на окне сидит
красная пластмассовая собака
с опалёнными солнцем боками
и провожает меня
своим грустным
потухшим взглядом.
Вино густой несладкой патокой
стекает по горлу.
Я колыхаю напиток
в пузатом стакане,
наблюдая,
как оно стекает
по тонким выгнутым стенкам.
Мы в жадном безмолвии
смотрим друг на друга.
Ещё чуть-чуть и вихрь любви
и страсти закружит нас.
– Я хочу пахнуть тобой! —
шепчешь мне ты.
– Зачем тебе пахнуть мной? —
удивляюсь я.
– Чтобы знать, что ты всегда рядом!
Ну что же я объясняю?
Ты же знаешь,
что так продолжаться
больше не может!
Скоро мой муж узнает обо всём! —
слышу я взволнованность
в твоём голосе.
– И что? Он меня убьёт? – смеюсь я.
– Нет, он не посмеет,
но нам придётся расстаться! —
заявляешь на полном серьёзе.
Я тяжело просыпаюсь,
возвращаясь,
в будто не своё,
свинцом налитое тело.
Рядом со мной,
фривольно распластавшись,
лежит моя любимая.
По старинному дубовому паркету
разбросаны
тонкие серебряные колечки,
которые
в народе ещё называют
«неделькой», кажется.
Я осторожно опускаюсь
на гладкий лакированный пол,
чтобы отыскать украшения,
укатившиеся за старый
громоздкий диван,
но ничего так и не нахожу!
Старое радио звучит глухо,
но я разбираю
раскатистый голос примадонны:
«Три счастливых дня
Было у меня,
Было у меня с тобой…»[17]—
Я присел осторожно
на краешек нашей смятой постели.
Разжимаю
свою дрожащую руку,
слепо смотрю на ладонь:
«Три! Только три!!!»
И бедное моё сердце,
будто падает в крутой кипяток.
Я прислушиваюсь к тишине,
слыша твоё дыхание,
а ещё ощущаю тёплую волну
таинственной глубины
знакомого аромата от Диор.
Я аккуратненько
надеваю изящные колечки
на твой указательный палец,
безвольно свесившейся
с края постели руки.
Только бы не разбудить!
Собранные на одном пальце
они почему-то напоминают
ожерелья женщин
племени Масаи.
Обожаю! —
шепчу я одними губами —
Обожествляю!
Ты никогда не умрёшь,
во всяком случае не раньше меня!
Ты будешь жить
так долго и счастливо,
насколько только это возможно!
Сегодня непонятная тревога
висит весь день
над моей головой!
Влажный холод
тугим костяным корсетом
стягивает грудь.
Мозг пылает,
сердце сигналит болью.
Ангелы с Исаакиевского собора
