смотрят высокомерно ввысь,
хоть бы один
двинул крыло
в приветственном жесте!
Чужие запахи: безвкусные,
аляповатые и безликие,
с примесью
«завтрака, обеда или ужина»,
плохо вымытого тела.
Помадные кроваво-красные,
перламутровые,
небрежные, полустертые рты.
Рыхлые тела из теста,
сухие из пергаментной бумаги.
Мне хочется срочно отмыться
от этих неприятных ощущений!
«Мари!» – писал Бродский
сонеты Марии Стюарт.
Королева была не против.
Она имеет право на любой ход.
Мари, я не пишу тебе стихов,
а тем более сонетов!
Мне стыдно за тебя,
что я затащил тебя в кровать
на первом же свидании.
Ты же была не против?!
К чему тогда пунцоветь
и заявлять,
мол, это было с тобой в первый раз?
И этот твой «первый» полёт,
когда ты, ловя воздух
своим пухленьким ротиком,
шептала:
А что со мной сейчас
случилось такое?
А потом добавляла жадно:
«Хочу ещё!»
Мари, ну скажи мне,
разве приличным барышням
престало лежать пьяной
под забором?
А при встрече заявлять мне:
«Я пила водку!
Это было всё из-за тебя, слышишь!
Я смешивала водку
с апельсиновым соком отвёрткой,
как техасские нефтяники!»
В нос ударяет крепкий дух
дешёвой хлебной водки
и апельсина,
который брызгает соком
при нарезании фрукта ножом,
целясь непременно в глаз!
Слышать об этом не хочу!
«У меня больные почки!» —
слышу я, каждый раз
когда я хочу угостить тебя
дамским десертным мускатом.
В этот тонкий мускатный аромат
и мягкий гармоничный вкус
винограда
невозможно не влюбиться!
Вино же из этого сорта
такое легкое и нежное,
что тает под розовым языком.
Мари пахнет пошлыми духами,
дешёвым алкоголем
и дрянным табаком.
Пространство вмиг заполняется
этим душно-сладким
ядовитым змеем:
влажной туберозой,
горьким нероли,
откровенно пошлым мускусом
и иланг-илангом,
а ещё гнилостно:
душно-пряными бархатцами,
прелой кислятиной смородины,
землисто-терпким ветивером
и корнями ириса.
С зловещим шипением
он вползает в мои ноздри,
«Кобра»[18]ложится мне на грудь.
Да простят меня
создатели этого парфюма
Мари Жан Комбредет
и Жан Перри Бернард!
Это всё химия её кожи
и вредные привычки! —
шепчу я про себя.
– Прекрати, перестань
брызгать на себя эту дрянь! —
прошу я её.
Мари молчит,
поджав тонкие
почти бескровные губы.
Поверх очков в чёрной оправе
на меня смотрят глаза
стеклянные, будто мёртвые,
окутывая в свой тяжелый
мутный серый саван.
В ванной комнате
горным водопадом
шумит вода.
Она принесла мне шёлковый халат
и парочку махровых полотенец.
Даже вода имеет свой запах.
У парфюмера Оливера Креспа[19],
к примеру,
это водяная лилия с мятным перцем
или грозовое озоновое облако,
а то и вовсе
шипящий цитрусовый лимонад.
У Пьера Бурдона[20]—
холодная лилейная вода
с айвой и дыней на десерт.
Существует также
так называемая
«Цыганская вода»[21],
которая воплощает в себе
свободу мыслей и поступков.
Чувственная пряность можжевельника,
острого чёрного перца
и согревающий коктейль
из амбры и сандала,
которые смешиваются
со сладкой ванилью,
смолистой сосной
и чарующим ладаном.
Я забыл,
забыл, что под водой
дышать нельзя,
что вода состоит
из трёх молекул
и только одна из них
кислород. О, Боже!
Cладкоголосые сирены
звали на дно
обезумевших моряков.
Они,
как повествует нам
средневековый «физиолог»,
смертоносные создания,
которые от головы и до пупка
облик человечий имеют,
а нижнюю часть до ног,
как у птиц.
Они музыкальные мелодии
и сладкозвучнейшие песни
распевают
по причине их приятного голоса.
Таким же образом всякий
двоедушный человек
коварен во всех своих путях.[22]
А тут я сам, понимаете?
Или моя наперсница
вложила эти тёмные мысли
в мою голову?
Я знаю почему это случилось!
Я просто лег спиной на воду
и позволил своим мыслям
стать рекой.
А когда опомнился, понял,
что задыхаюсь
от хлынувшей
в дыхательные пути воды.
У моего мозга
было всего несколько секунд,
чтобы принять
верное решение.
Подчиниться водной стихии,
либо бороться
за жизнь до конца.
Я много беседовал
с человеком
по прозвищу Кусто —
бывшим аквалангистом,
много лет
провисевшим
на балансе
«Министерства внутренних дел».
Он знал многое
про водную стихию.
Я находил данную профессию
очень романтической
даже представлял себе,
как это смотреть на этот мир
из водных глубин.
Пока мой знакомый
не рассказал,
как это на самом деле бывает:
«Я доставал со дна
синих,
распухших утопленников.
Сквозь толщу
грязной воды и маску
я смотрел
в их остекленевшие глаза.
Мир виделся со дна
невнятно,
сквозь
коричнево-желтую муть,
поднимаемого
собственными движениями песка.
Солнце
кажется лишь
пучком рассеянного света,
а под толстым слоем льда
и вовсе мир —
одна сплошная тёмная бездна».
А сейчас мне казалось,
что я пребываю в шкуре
этого водолаза-подводника.
На мои глаза опускалась
эта страшная тёмная пустота.
Неожиданно
неотвратимое приближение бездны
остановилось.
Солнце
выкатилось из-за горизонта
новенькой медной полушкой.
Мой будильник трубит,
словно фанфары,
сильно и ярко.
Он, как «египетская труба»,
словно специально созданный
для оперы «Аида»
Джузеппе Верди.
Мажорные трезвучия
бесцеремонно вытрясли
последний сон из моей головы.
А сон-то какой
чудной приснился:
Медные ангелы
боятся свалиться
с гранитных постаментов,
как колибри, хлопают
своими зелёными крыльями.
Бравый солдат Швейк
чеканит свой медный шаг
по широким
городским проспектам.
