Бой был недолгим. Напавшие просто задавили числом. Тех, кто сдался, тут же заковали, а пытавшихся сопротивляться – убили. Пожилые, умудренные опытом люди были в почете у кочевников, они были сванами, старейшинами. К ним приходили за советом, они знали, когда устраивать свадьбы, кого назначить ванхом, когда и с кем торговать… А в граи27 пустынников никогда не встретишь мужчин или женщин старше шестидесяти. Старый человек для них обуза, и его убивают, когда приходит время, если он не уходит сам. Именно поэтому, разобравшись с воинами кочевников, пустынники согнали в кучу всех старых людей и перерезали, как скот. Некоторые даже, смеясь, показывали дружкам свои «лучшие удары». Так же поступили с маленькими детьми, тяжело раненными мужчинами и женщинами, которые пытались защитить своих малышей. А затем закованным в кандалы кочевникам велели собрать всех убитых, разрубить одну из телег, обломками и всем тем скарбом, который пришелся пустынникам не по вкусу, обложить тела и поджечь.
– Тебя тоже хотели бросить в огонь, дана, ты была в крови и без памяти, но ванх Саур сказал, что ты благородная. Демон Пустыни, видно, хочет вернуть тебя семье за выкуп.
– У меня нет семьи, Касандани.
– А муж или жених?
– Я сбежала от него накануне свадьбы, – ответила Милия, улыбнувшись уголками губ, и вытерла слезы, вызванные рассказом девочки. – И, кроме того, я вовсе не благородная, так что нечего звать меня даной. И я не из Фагии и ничего не знаю о том, как там обращаются с девушками. А если ты и дальше будешь задавать столько вопросов, я… Я тебя выдеру, несносная девчонка!
Касандани даже рот открыла. Но, похоже, угроза порки не казалась ей слишком страшной или она просто не считала Милию способной на это, поскольку…
– Но у тебя такая светлая кожа! – за этим последовал хлопок по лбу. – Какая же я дура! Ты из Сойла, да?
Милия вдохнула, выдохнула и невероятно спокойным голосом, который сделал бы честь любому удаву, сказала:
– Вероятно, мой отец был сойлийцем.
– Ну, это ничего не меняет, – с видом знатока сообщила девочка.
– А как ты оказалась рядом со мной?
– Кто-то же должен был за тобой ухаживать! И потом, я была вместе с тобой до… Ну… Они подумали, что я – твоя служанка. Я и не отпиралась, не очень-то хочется месить пыль с цепями на ногах. А лекарь пустынников старый, ему за всеми не уследить, у них ведь тоже раненых полно. По-моему, он немного не в себе, этот лекарь. Я бы на его месте давно сбежала, а то тюкнет кто-нибудь добряка по лысеющей макушке.
– Может, ты знаешь и то, куда мы направляемся?
– Еще бы! Нас везут в Сор-О, на Большой невольничий рынок. Мы же теперь рабы Хоэ Ксандхара. – Касандани сбросила платок, оттянула край выреза и, выставив левое плечо, показала Милии багрово-черный рубец клейма – литерный знак «хаб», первый в слове «хафадстах» – «невольник, раб». Кроме того, на запястье девочки появилось новое украшение. Это был тонкий металлический браслет, на котором значилось имя раба и его владельца.
«У Исиды был ошейник. И такое же клеймо».
Милия невольно потянулась к своему раненому плечу. У нее не вызывало сомнений то, каким образом помечают работорговцы свой товар: такой след могло оставить только каленое железо.
– Не бойся, тебя Демон Пустыни велел не клеймить. Это хороший знак.
– Кого же благодарить на этот раз: Небеса или Священную силу? – буркнула девушка, сжав в кулаке бордовый бархат плаща.
Откуда-то из глубины поднималось волна раздражения, и Милия вдруг отчетливо поняла, что не прочь кого-нибудь убить. А в первую очередь того, кто втянул ее в эту невозможную историю в красных тонах.
«Ваша кровь такая же красная, господин Солар? Или белая, как ваше лицо?»
Впереди раздался свист и крики, и повозки стали постепенно останавливаться.
– Что это?
– Привал, – ответила Касандани и натянула вожжи. Тари остановились, тут же принялись похрапывать и даже пытались поглядывать на возницу, требуя пищи и воды. Касандани соскочила с телеги, держа в руках две сумки с насыпанным туда кормом, и поочередно надела их на морды тари. Лошадки довольно захрупали чем-то, Касандани вернулась за широким ведром, налила туда воды из огромного кожаного бурдюка и опять пошла к тари, а Милия легла и принялась смотреть на лениво перекатывающиеся волны облаков.
Не прошло и десяти минут, как откуда-то сбоку послышался сухой надсадный кашель, сопровождающийся звуком волочащейся по земле цепи. Милия привстала и увидела невысокого пожилого мужчину с лицом цвета обожженной глины и в столь живописных лохмотьях, что нельзя было определить, чем являлась его одежда в лучшие времена. Поверх «костюма» через плечо была перекинута видавшая виды холщовая сумка со множеством карманов и карманчиков. Венчала весь наряд потрепанная соломенная шляпа, из-под которой торчали редкие длинные седые волосы, больше похожие на пружины. Под картофелиной носа красовались жиденькие красные с проседью усы и такая же бороденка, а над живыми темными глазами нависали огромные кустистые брови. Старик снова закашлялся, и на его глазах выступили слезы.
