Анненков в такие моменты молчал – не от неудовольствия, а с привычной осторожностью человека, долго жившего в одиночестве и теперь постепенно привыкающего к присутствию другого. Он внимательно наблюдал за движениями Лизы, пытаясь понять, как далеко зайдут перемены, и каждый раз с облегчением убеждался, что она ничего не требует и не навязывает, а просто живёт рядом, не вторгаясь в его внутренний мир слишком глубоко.
Вечера теперь чаще проходили на кухне, где прежде Анненков привык ужинать один. Лиза готовила просто и быстро, избегая ненужной суеты и не превращая ужин в обязательный ритуал. Садясь напротив друг друга, они ели почти молча, но тишина эта не была тягостной – скорее, она являлась естественным продолжением дня, не всегда нуждающегося в словах.
Однажды вечером, убирая со стола, Лиза произнесла спокойно и почти буднично:
– Знаешь, я долго думала, прежде чем прийти сюда с вещами. Но думала не о тебе – скорее, о себе. Понимала, что, войдя однажды в эту дверь, уже не смогу просто так уйти обратно. Не потому, что ты меня удержишь, а потому, что сама не захочу уйти. Я боялась, что ты не готов впустить меня полностью, оставить внутри, а не на пороге. Каждый раз, расставляя свои вещи, вешая одежду или ставя книгу, я будто спрашивала разрешения, хотя ты ни разу не показал, что тебе что—то мешает.
Она замолчала, поставив тарелку на полку, и внимательно посмотрела на Анненкова, словно пыталась прочесть его мысли, которые он не хотел или не мог произнести вслух.
Анненков не ответил сразу. Он долго смотрел на неё внимательно и чуть улыбнулся – криво и немного смущённо, будто только сейчас понял, что должен был сказать это давно:
– Я не привык впускать людей близко. Ты права, я ничего не говорил, потому что не знал, что сказать. Простые вещи – твои книги, запах духов, даже полотенце в ванной – напоминают мне, что я не один, а я почти забыл, каково это – быть с кем—то рядом. Понимаешь, одиночество со временем становится удобным и понятным, и его начинаешь защищать, даже если оно больше не нужно. Ты вошла сюда, и моё одиночество вдруг стало неуютным и каким—то неправильным. Я не знал, что с этим делать, поэтому просто смотрел и молчал.
Он снова замолчал, осторожно и неглубоко вздохнув, словно слова были тяжёлым грузом, от которого он постепенно освобождался.
– Но знаешь, что самое странное? – продолжил он чуть увереннее. – Теперь, когда я просыпаюсь утром и чувствую запах твоих духов, я ловлю себя на том, что уже жду его. Жду этого напоминания, что ты рядом, и оно больше не кажется мне чужим. Запах стал частью моего утра, и я вдруг понимаю, что без него мой день был бы каким—то неполным.
Лиза слушала внимательно, не перебивая и не пытаясь ускорить его слова. На её лице отразилась не радость и не удивление, а тихая, ясная благодарность за то, что эти слова были произнесены именно сейчас. Она кивнула – так кивают, принимая объяснение, которого давно ждали, – и улыбнулась легко и свободно:
– Наверное, это и есть самое важное, что я хотела услышать. Не громкие обещания и не клятвы в любви, которые люди обычно бросают так легко. Я хотела услышать, что ты привыкаешь ко мне, как к чему—то естественному. Что я уже не часть твоей жизни, а сама жизнь. И теперь, когда ты это сказал, мне стало спокойнее.
Она осторожно подошла к нему и легко коснулась его руки, словно подтверждая сказанное, показывая, что они теперь могут быть не просто вместе, а единым целым, не утратив при этом своей внутренней свободы.
Некоторое время они стояли молча и спокойно, понимая, что теперь каждое слово и каждое движение будет иметь значение, постепенно и необратимо меняя их мир. Анненков больше не чувствовал неудобства и неуверенности – лишь лёгкое чувство освобождения, словно отпустил от себя что—то старое и ненужное, заменив на другое, гораздо более важное.
Тишина в квартире стала иной – наполненной их дыханием, движениями и тихим присутствием друг друга. Запах духов Лизы уже не был чужим – он стал частью общего дома, куда она вошла не для того, чтобы изменить что—то, а чтобы заполнить пустоту, которую он перестал замечать. Теперь жизнь текла иначе – тихо и осторожно, но без страха перед неизвестностью.
Теперь они часто сидели на кухне друг напротив друга, с чашками горячего чая, в молчании, которое больше не тяготило, а стало их общим языком. Лампа, подвешенная низко над столом, отбрасывала мягкий, неяркий свет, очерчивая уютный круг, внутри которого помещались лишь двое и их тихий вечер – убежище от внешнего мира.
Анненков держал чашку двумя руками, рассматривая полустёртую трещинку у основания. Он давно собирался её подклеить, но постоянно откладывал, и теперь дефект стал частью привычного порядка вещей. В комнате пахло чёрным чаем, лимоном и почти неуловимым теплом, возникающим только в присутствии близкого человека.
– Нам, пожалуй, стоит пожениться, – произнёс Анненков ровно и тихо, словно констатировал давно очевидный факт.