Часы на стене равнодушно отсчитывали секунды. Водка в стаканах медленно грелась, но никто не спешил пить. Слышался лишь тягучий скрип стула, когда Гаврилов подался вперёд и снова откинулся, словно проверяя прочность: не мебели, а разговора.
– Всё равно, – сказал он, не глядя на Анненкова, – ты ведь к нам в ФСБ не пойдёшь. А нам бы ты пригодился – умный, хладнокровный, без глупостей под давлением. Там таких мало. Все больше за себя думают, а не о деле. Ты цепляешься за протоколы, бумаги, кабинетную мораль, будто можно что—то спасти, правильно описав и заверив печатью.
Гаврилов встал, потёр лоб, прошёлся по кухне и, снова сев, продолжил:
– Не говорю, что вы там плохие. Просто вы будто на другом языке говорите. У вас каждый шаг объяснён, каждое слово. А в жизни иначе. Всё быстрее, грязнее. Иногда надо ударить первым, выйти раньше или промолчать. Ты веришь, что если оформить всё правильно, то так оно и станет. А не станет.
Он налил ещё. Рука дрожала – не от алкоголя, а от накопленного.
– Ты честный, Ваня. Слишком. Это и хорошо, и плохо. Потому что честный либо ломается, либо уходит. Ты, похоже, выбрал второе.
Анненков посмотрел на него с пониманием, пришедшим не из слов, а из жизни. Он не спорил и не оправдывался, только вздохнул.
– Я держусь за людей, – сказал он тихо. – Может, у вас и лучше. Но воздух там тяжелее. А я больше не хочу тяжёлого воздуха.
Фраза прозвучала не заявлением, а выводом – уставшим и окончательным, как точка, поставленная там, где слова уже не нужны.
Лампа продолжала освещать дым, выписывая тени, похожие на пыльные кольца. Водка застыла в стаканах, как и люди за столом. Комната больше не была местом разговора или убежищем – лишь пространством, где двое сидели среди остывающих фраз и разбросанных бумаг, как после допроса, где истина осталась лежать на полу вперемешку с пеплом и тенью.
Проснулся Анненков от резкого звонка в дверь, прорвавшегося сквозь липкую дремоту похмельного утра. Голова откликнулась тяжёлой болью, будто вчерашняя водка смешалась с мыслями и воспоминаниями о бесконечных, почти бессмысленных разговорах с Гавриловым. Вставать не хотелось, но звонок повторился снова – настойчивый и уверенный, словно человек за дверью точно знал, что хозяин уже не спит и просто не желает открывать.
Анненков медленно сел на кровати, провёл ладонью по лицу, проверяя, всё ли осталось на месте после вчерашнего вечера. Встав, он с трудом направился к двери, ощутив холодный пол под босыми ногами единственным подтверждением реальности. Перед тем как открыть дверь, он задержался на мгновение, пытаясь привести себя в чувство перед столкновением с внешним миром. Он медленно потянул дверь на себя, словно отодвигал тяжёлый занавес сцены, на которую выходить совсем не хотелось.
На пороге стояла Лиза – спокойная, слегка смущённая и напряжённая, с дорожной сумкой в одной руке и аккуратно сложенным пальто на другой. Она осторожно и внимательно взглянула на Анненкова, будто опасаясь не его реакции, а собственной неловкости.
– Извини, что так рано, – тихо произнесла она и виновато улыбнулась, – но если бы я отложила ещё на час, то уже не пришла бы совсем. Иногда проще прийти раньше, чем успеть передумать окончательно.
Анненков несколько секунд молча смотрел на неё, затем молча отступил в сторону, пропуская внутрь. Лиза вошла в прихожую и замерла, оглядываясь, словно оказалась впервые в пространстве, которое должно стать частью её жизни.
– Ты уверена, что хочешь переехать именно сюда? – спросил Анненков, хмурясь и прикрывая дверь, пытаясь осознать, готов ли сам он к этой перемене.
Лиза поставила сумку к стене, аккуратно повесила пальто и посмотрела прямо на него:
– Если бы не была уверена, сейчас не стояла бы здесь с вещами. Ты это прекрасно понимаешь, Иван. Мы взрослые люди, и я бы не стала устраивать проверки или доказывать что—то тебе своим приездом.
Она говорила ровно, но в голосе её проскальзывала лёгкая неуверенность, едва уловимая осторожность человека, проверяющего прочность льда на весенней реке.
Анненков медленно кивнул, не отводя от неё глаз, словно видел её впервые. Он тяжело вздохнул и перевёл взгляд на старую полку для обуви, давно требовавшую ремонта, до которого никак не доходили руки.
– Просто это происходит слишком быстро, – сказал он тихо. – Ещё вчера мы едва решались заговорить об этом вслух, а сегодня ты уже здесь, готовая начать новую жизнь, о которой мы толком и не говорили. Я не успел привыкнуть к мысли, что ты можешь быть рядом постоянно. Понимаешь, это немного сбивает с толку.
Лиза чуть увереннее улыбнулась, пытаясь сгладить возникшую неловкость:
– Иван, давай без драм. Ты прекрасно понимаешь, что тянуть дальше было бессмысленно и неправильно. Мы оба слишком устали от молчания, от бесконечных взглядов и недосказанности. Я не хочу изображать, что ничего не происходит, когда происходит абсолютно всё.
Она шагнула ближе, сокращая дистанцию: