Лиза не вмешивалась, не торопила. Она стояла прямо, сцепив руки перед собой, но в её образе постепенно возникала едва заметная трещина. Дыхание её стало чуть менее ровным – так дышат люди, понимающие неизбежность лжи.
Когда они перешли в следующий зал с табличкой «Архив – сектор II», ситуация повторилась. Здесь хранились документы по этике экспериментов, психологической стабильности испытуемых и методам гипнотического сопровождения. Всё было безупречно стерильно. Каждая строка выглядела так, будто прошла хлорирование. Ни намёка на жизнь – только формулировки, пригодные для любого отчёта.
Анненков бросил взгляд на Лизу. Она стояла чуть в стороне, не глядя прямо, но и не отводя взгляда. Как кошка, которая следит, делая вид, что ей безразлично.
– Данные по Софье Волковой? – спросил он с едва уловимой тяжестью в голосе.
– В секторе V, – ответила она, слегка опустив подбородок. – Там документы по делу «Артемида». Сейчас покажу.
До сектора V дошли за минуту, но атмосфера изменилась – словно кто—то убрал невидимую стену между ними. Воздух стал плотнее. Лиза чуть замедлила шаг, и Иван понял, что увидит лишь очередной поверхностный слой, не глубже.
Внутри архива оказались похожие стеллажи, но папки здесь были полны цифр и схем: графики самочувствия, протоколы наблюдений за испытуемыми. И вновь – ни одного зацепа, никаких отклонений, сплошная стерильность, пугающая своей чистотой.
Анненков взял папку с надписью «Софья В. – наблюдение». Открыл. Первые страницы содержали анкету, согласие на участие, медицинские заключения. Всё это выглядело заполненным не человеком, а автоматом. Ни заметок на полях, ни подчёркиваний. Даже подпись казалась не её – слишком правильная и аккуратная. Каждая страница словно повторяла: «Здесь нечего искать».
Он медленно закрыл папку и вернул её на место. Лиза сохраняла то же непроницаемое выражение лица. Теперь Иван был уверен: ей есть что скрывать. Не потому, что она лжёт, – ей запрещено говорить. И это осознание значило больше всех документов вокруг.
К этому часу архив опустел и будто задышал по—другому – медленно, глубоко, словно затаился. Дневной свет давно покинул высокие окна, и тусклое освещение создавало иллюзию бесконечного вечера. Сквозь вентиляцию доносился слабый гул – жизнь продолжалась где—то далеко за стенами.
Анненков прислонился к металлическому шкафу с записями по эксперименту «Геликон», давно вызывавшими в нём лишь раздражение. Если бы он ещё раз увидел фразу «всё в рамках нормативов», то глаз непременно начал бы дёргаться. Эти документы не лгали – они просто не говорили ничего, что хуже лжи.
Позади послышался шорох. Он обернулся. Лиза стояла у противоположной стены, склонённая над столом с разложенными папками. Свет падал под таким углом, что фигура казалась почти призрачной. Белый полупрозрачный халат теперь воспринимался не одеждой, а частью её тела. Она напоминала рисунок из медицинского справочника – точная, уязвимая и будто вырезанная из чего—то очень личного.
– Я думала, вы уйдёте раньше, – сказала она, не поворачиваясь.
В её голосе прозвучала усталость, внутренняя, глубинная – так говорят те, кто слишком долго молчал. Анненков не почувствовал упрёка, лишь вопрос, оставался ли он здесь, потому что идти больше некуда, или потому что не хотел оставить её одну.
– А вы? – спросил он тихо.
Она помолчала, затем медленно выпрямилась. В её лице появилась та самая тень, что последние дни дрожала где—то под кожей – не страх, а что—то глубже: одиночество, заполняющее изнутри, словно влага трещину в стекле.
– Я не люблю оставаться здесь ночью одна, – тихо призналась она. – Это здание становится слишком настоящим.
Он не понял, что это значит, и не стал спрашивать, а просто медленно приблизился. Лиза не отступила; её взгляд был прямым, растерянным, словно она решилась на что—то неуместное, но необходимое.
– Я вас боюсь, – неожиданно произнесла она. – Не как следователя. Как мужчину, который задаёт вопросы, на которые нельзя отвечать.
Он остановился: слишком близко для формальности и слишком далеко для касания. Воздух между ними загустел, стал осязаемым. Лиза шагнула навстречу медленно, проверяя, выдержит ли это пространство.
Затем почувствовал запах её кожи – не парфюм и не косметику, а нечто живое, тёплое, тревожное, похожее на дыхание человека, которому снятся тревожные сны. Она остановилась почти вплотную; расстояние между ними измерялось теперь полувздохом.
– Вы постоянно кого—то ищете, – прошептала она. – А я всё время думаю, вдруг виновата я?
– Почему вы так решили?
Она посмотрела ему в глаза долго и открыто:
– Потому что знаю, что здесь происходило. И потому, что не смогла уйти, хоть и хотела.
Ему хотелось ответить, но любые слова казались лишними. Рядом с ней нельзя было оставаться логичным – только быть.
Лиза приблизилась ещё больше. На её лице мелькнула тень, похожая на дрожь, хотя тело оставалось неподвижным. Халат на груди чуть разошёлся – ненамеренно, не для соблазна, а словно уставшая броня, потерявшая способность защищать.