Голос её чуть дрогнул, не от слабости – от напряжения. Взгляд метался по коридору, словно она искала точку, свободную от страха. Но находила только пустые стены.
Анненков не стал настаивать. Он дословно записал её слова, затем отметил паузу. А потом – ничего. Милена стояла и молчала, и в её молчании было больше смысла, чем в произнесённых фразах.
Кабинет освещался лишь настольной лампой и редкими отблесками фар за окном. Тишина в доме была ненатуральной, будто особняк не спал, а настороженно ждал. За пределами этой комнаты всё словно замерло, избегая вмешательства в разговор, к которому медленно и неотвратимо подвели события.
Сиротин сидел, закинув ногу на ногу, и держал в руке кружку с давно остывшим кофе. Он не пил, просто держал. Анненков сидел напротив, прямо, опираясь локтями на подлокотники. Его чашка стояла на столе; кофе остыло, треть оставалась нетронутой, забытой.
– Кому это могло быть выгодно? – голос следователя звучал глухо, устало. – Сначала Софья, теперь Оксана. Всё слишком точно. Это не просто трагедия – это уже цепочка.
Анненков слегка кивнул, но отвечать не спешил. Тень от лампы ложилась на его лицо так, что глаза оставались в полумраке, а губы были плотно сжаты. Он долго молчал, глядя в одну точку – не на стены или бумаги, а внутрь себя.
– Оксана утверждала, – произнёс он наконец, – что видела Софью в гостиной уже после её смерти. Не просто силуэт, не призрак, а полноценный разговор с профессором.
Сиротин отвёл взгляд от стены и нахмурился:
– А Рикошетников, как всегда…
– Всё отрицает, – завершил фразу Анненков. – Утверждает, что все сходят с ума, атмосфера в доме нервная и люди видят то, чего нет. Но…
Он потянулся к папке на столе, достал лист с пометками и положил между ними. Записи были неровные, часть зачёркнута, но одно слово подчёркнуто особенно жирно.
– Есть ещё кое—что. Служанка, работавшая в ту ночь на приёме, утверждает, – он постучал пальцем по подчёркнутому, – профессор вложил Софье что—то в рот, когда она лежала без сознания. Капсулу. Быстро и уверенно, без единого слова.
Сиротин медленно поставил чашку на край стола. Лицо его побледнело, но он держал себя в руках.
– Подтверждено?
– В кабинете профессора нашли капсулы. Без маркировки. Помнишь результаты экспертизы?
Наступившая пауза стала ощутимой. Даже воздух будто замер.
– Те самые? – тихо спросил Сиротин. – Которые активируют мозг даже после клинической смерти?
Анненков поднял на него взгляд – внимательный, сосредоточенный, будто он пытался разглядеть не лицо, а суть. И медленно кивнул.
– Именно они. Не яд, не наркотик. Не средство убийства, а нечто, способное удержать сознание. Или вернуть его после того, как тело уже мертво.
Сиротин выдохнул не сразу. Он словно не мог найти нужных слов и молчал, давая услышанному впитаться в тишину комнаты.
– Думаешь, он экспериментировал на ней?
Вопрос звучал не обвинением, а скорее надеждой, что сказанное окажется кошмаром.
Анненков откинулся в кресле, плечи его оставались прямыми, но пальцы сцепились. На лице появилось выражение, прежде ему несвойственное – не ярость и не злость, а тревога.
– Пока не знаю, – ответил он глухо. – Но я больше не верю в совпадения.
Он снова наклонился к листу, посмотрел на подчеркнутое слово: «капсула». Ниже было написано: «реакция посмертная».
Сиротин молча смотрел на него. В его взгляде проступила осторожность – не перед преступником, а перед масштабом случившегося.
В кабинете воцарилась полная тишина. Свет фонаря за окном мелькнул тенью по полу, будто очертив чей—то силуэт, но никто не обернулся.
Кабинет начальника следственного управления был таким же, как неделю назад. Те же папки на полках, запах кофе с оттенком затхлой бумаги, тусклый свет из окна, не разгоняющий сумрак. Но пространство изменилось – теперь здесь царило не просто напряжение, а ожидание.
Начальник сидел за столом, опершись на локти. В правой руке он держал ручку, которой не писал, в левой – папку, уже потемневшую от пальцев. Лицо у него было усталое, равнодушия в нём не было, только неприятное осознание сделанного выбора.
Анненков стоял не потому, что ему не предложили сесть, а потому, что стул в такой ситуации означал бы слабость.
– Осмотр завершён, – начал он ровно. – В комнате Оксаны исключена случайность. Всё слишком чисто, следов нет, но их и не должно быть. Мы имеем дело не с эмоцией, а с процедурой.
Начальник молча кивнул, не поднимая глаз от папки.
– И?
– Мы уже это обсуждали, но я повторю: свидетельница утверждает, что профессор перед смертью Софьи вложил ей в рот какой—то предмет. В его кабинете найдены похожие капсулы без маркировки. Экспертиза подтвердила: это не яд и не психотроп, а нейростимулятор, запускающий мозговую активность даже после смерти.
Начальник поднял глаза:
– Ты хочешь сказать, что он пытался сохранить её сознание после смерти?
– Или переместить его. Или проверить, что произойдёт. Софья была ему близка – это не звучало вслух, но ясно читалось в его поведении, реакциях, в порядке вещей и в молчании.
Начальник тяжело выдохнул и отложил ручку, задумчиво перебирая пальцами край стола.