– Думаешь, это всё?
– Нет, – ответил следователь. – Думаю, это только начало. И если не остановить, дальше будет хуже.
Повисла пауза, гулкая, как в пустом архиве.
– Мне нужна санкция на полную проверку института, – продолжил Анненков. – Лаборатории, закрытые архивы, переписки, все списки. Всё, к чему он имел доступ. Проверка неофициальная, не по отчётам. Я хочу увидеть, чем он занимался на самом деле, и кто об этом знал.
Начальник прикрыл глаза ладонью и замолчал на минуту. Когда заговорил снова, слова давались ему с трудом:
– Ты понимаешь, куда лезешь?
– Понимаю.
– Это не просто наука, Иван Сергеевич. Там бюджеты, связи и люди, которые не любят неудобных вопросов. Половина из них с неприкосновенностью, другая – с полномочиями. За каждым – кабинет. У нас будут неприятности.
– У нас уже два трупа, – напомнил Анненков. – Один почти на глазах, другой – в доме, покрытом официальной тишиной.
Начальник ещё помолчал, затем отодвинул папку в сторону и сказал коротко:
– Хорошо. Действуй.
Он поднялся, подошёл к окну, посмотрел вниз, на утренний туман, клубившийся над землёй.
– Я подпишу распоряжение. Но учти: все вопросы пойдут через тебя. Каждая бумага, каждое последствие, каждый звонок. Не прячься за отдел, не переводи стрелки. Отвечать будешь лично.
Иван кивнул. Он не ждал лёгких решений.
Начальник вернулся за стол и сел снова.
– И если ты ошибся…
– Тогда вся ответственность на мне, – спокойно ответил Анненков. – Я знаю.
– Ладно, иди. Пользуйся моментом, пока есть инерция.
Он направился к двери, но у выхода на секунду задержался. Во взгляде начальника уже не было сомнений. Только усталость – как у человека, который всё понял, но уже не успеет объяснить другим.
Здание института возвышалось над серыми улицами, словно корабль, пришвартовавшийся из другого времени. Гладкий фасад безупречной чистоты отражал утренний свет с равнодушием, будто происходящее вокруг не имело к нему никакого отношения. Ни названия, ни эмблемы над входом – лишь зеркальные двери, искажавшие фигуры случайных прохожих.
Анненков вышел из машины и задержался на тротуаре. Его взгляд медленно поднялся к окнам верхних этажей, за которыми, как он знал, принимались решения, не подлежащие проверке. Папка с санкцией тяжело лежала в руках: её вес определялся не бумагами, а содержанием. Определённая черта уже пересечена – оставалось только идти вперёд. Вход, как и само здание, встречал тишиной и отчуждённостью.
Внутри института царила стерильная прохлада – такая обычно бывает в операционных или следственных изоляторах. Стены цвета мокрого асфальта были матовыми и безликими, а идеально гладкий пол, казалось, отполирован не уборкой, а самим временем. За турникетом расположился охранник – плотный мужчина с квадратным лицом и пустыми глазами, лишёнными какого—либо выражения. Он воспринимался частью интерьера: живым, но отсутствующим, словно его случайно вклеили в картину ради соблюдения формальности.
– Следователь Анненков, – спокойно произнёс Иван, предъявляя удостоверение.
Охранник взглянул на документ, задержал взгляд на фотографии чуть дольше необходимого и молча нажал скрытую кнопку под стойкой, уступая проход:
– Приёмная на третьем этаже. Лифт вон там, – произнёс он безэмоционально, словно обращался к мебели.
Лифт двигался медленно. Внутри пахло старым деревом и чем—то металлическим – возможно, усталостью механизмов. Анненков стоял прямо, крепко сжимая папку. Его мысли выстраивались чётко и последовательно, напоминая шаги человека, идущего к неизбежному. Он прекрасно понимал, что его ждёт впереди, но не знал, ради чего это нужно.
Третий этаж встретил его вязкой, почти звенящей тишиной. Ни голосов, ни шагов, ни единого движения воздуха. Приёмная профессора Рикошетникова находилась в глубине длинного коридора, ковёр которого был настолько мягким, что поглощал любые звуки, даже дыхание.
Секретарь оказалась молодой женщиной в графитовой блузе и узких очках с прозрачными линзами. Когда открылась дверь, она без суеты подняла голову и посмотрела на вошедшего с тем вниманием, с которым обычно проверяют подлинность банкнот. Её лицо оставалось внешне неподвижным, почти нейтральной маской, но взгляд выдавал внутреннее напряжение.
– Иван Анненков, Следственный комитет, – негромко представился он. – У меня санкция на выемку документов.
Секретарь молча кивнула, будто заранее знала об этом визите. Без вопросов и удивления её пальцы коснулись сенсорной панели, и в тишине раздался тонкий сигнал вызова. Через несколько секунд прозвучал мужской голос – чёткий и холодный:
– Да?
– Иван Анненков. Говорит, у него санкция, – ровным тоном доложила секретарь.
Повисла долгая, нарочито затянутая пауза.
– Пусть войдёт.