Дверь открылась бесшумно, словно воздух добровольно расступился перед гостем. Кабинет профессора был просторным, но без излишеств. Благородная мебель: кожа, дуб, книги в тяжёлых переплётах. На фоне окна с тяжёлыми шторами стоял профессор Рикошетников – высокий, подтянутый, в тёмно—синем костюме. Он держал чашку дымящегося кофе с таким видом, будто находился не в рабочем кабинете, а на утренней террасе.
– Иван Сергеевич, – произнёс он, не приглашая сесть. – Значит, всё—таки пришли.
– Санкция подписана, – коротко ответил Анненков и протянул папку. – У меня есть право ознакомиться с архивами института. Полный доступ в рамках дела.
Профессор не сразу взял документы. Он внимательно смотрел на следователя так, словно патологоанатом на тело, которое уже вскрыл, но так и не понял, что именно стало причиной смерти.
– Конечно. Закон прежде всего, – произнёс профессор, наконец принимая папку. – Удивительно, как быстро начинают работать инстанции, когда это кому—то нужно. Но раз уж вы здесь…
Он подошёл к столу и коснулся кнопки встроенной панели; мягко прозвучал сигнал вызова.
– Лиза, зайди.
Пока они ждали, повисла неприятная, вязкая тишина. Профессор сделал глоток из чашки, не сводя взгляда с Анненкова.
– Вы уверены, что найдёте то, что ищете? – спросил он тихо, без ожидаемой иронии. – Иногда архивы молчат громче мёртвых.
– Молчащие архивы – моя работа, – ровно ответил Анненков.
Дверь тихо приоткрылась, и в кабинет вошла Лиза Климова. Холодная, собранная, в белом лабораторном халате, под которым, как показалось Ивану, почти ничего не было – ткань ложилась на тело так, что при движении исчезала всякая иллюзия одежды. Её движения были точными, улыбка едва различимой и тревожной, словно прозрачный след на стекле.
– Это Иван Сергеевич Анненков, – сказал профессор, не глядя на неё. – Он здесь по делу Софьи. Покажи ему всё, что разрешено. Помоги, чем сможешь.
Он повернулся к следователю:
– Если понадоблюсь – вы знаете, где меня найти. Я на месте.
Анненков коротко кивнул. Лиза жестом пригласила его за собой, и они вышли, оставив кабинет в тишине, которая, казалось, продолжала что—то говорить.
Коридор казался бесконечным, как затянувшийся сон, и каждый шаг по нему приближал к чему—то, не желающему быть обнаруженным. Все коридоры института выглядели одинаково – стерильные, тщательно вычищенные, словно внутренности лабораторной посуды. Светло—серые стены казались безликими, скрывая за собой то, что здесь называли «исследовательской честностью». Лиза уверенно шла впереди, будто маршрут был отработан сотни раз. Ни слова не произносилось, лишь шелест её каблуков и ритмичное дыхание Анненкова.
Он шёл позади, не торопясь, позволяя пространству раскрыться. Его взгляд случайно, но вполне осознанно скользнул ниже. Белый халат Лизы, лёгкий и почти прозрачный, в движении отчётливо обрисовывал очертания тела. Анненков отметил округлые, упругие ягодицы, под тканью угадывались тонкие, почти невидимые трусики, отчего внимание лишь усиливалось. Он не отрицал в себе тягу к женской красоте – его влечение выражалось не в пошлости, а в остроте наблюдений за мельчайшими деталями, цепляющими взгляд и память. И сейчас плоть Лизы была тревожным, почти неуместным напоминанием о жизни в этом стерильном месте. Он отвёл взгляд, понимая, что образ сохранится надолго, как улика, которую невозможно приобщить к делу.
Анненков замечал всё – изгибы коридора, количество дверей, отсутствие людей. Институт выглядел покинутым, но не мёртвым: это было не отсутствие жизни, а её полная изоляция, подобная инкубатору.
Они остановились перед дверью с табличкой «Архив – сектор I». Лиза приложила карту, дождалась зелёного сигнала, и замок мягко щёлкнул. Архив оказался небольшой, аккуратной комнатой без окон, заставленной металлическими стеллажами. Здесь царил ровный, почти хирургический свет. Отсутствие пыли чувствовалось физически – как симптом, как знак, что ничто не должно оставить следов.
– Здесь документы по экспериментальным разработкам, одобренным до две тысячи двадцать третьего года, – сказала Лиза и шагнула к стене, пропуская Анненкова вперёд.
Он молча взял с верхней полки первую папку и открыл. Внутри был идеальный порядок: листы с подписями, резолюциями, актами сверок. Печатные строки не читались – они отскакивали от взгляда, не задерживаясь в сознании. Всё выглядело так, как должно выглядеть в методичке для прокурорской проверки: безошибочно, аккуратно, безукоризненно бессмысленно.
Следующая папка повторяла первую: протоколы собраний, отчёты финансирования, графики безопасности. Ни отклонений, ни жалоб, ни намёка на тревогу. Всё, попадавшее в руки Анненкова, было прозрачным и стерильно—бесполезным, словно бухгалтерия давно умершего театра.
Он промолчал, взял следующую папку и снова увидел лишь схемы, официальные заключения и подписи людей, уже покинувших эти стены. Казалось, он листал чужие воспоминания, из которых заранее удалили все следы грязи, боли и реальных решений.