Вечер постепенно опускался на город, принося с собой хрупкий январский холод. За окнами сгущалась сумеречная вуаль, а стекло покрывалось инеем, отчего свет уличного фонаря расплывался, образуя бледное пятно на стене. В квартире Анненкова воздух был сухим и напряжённым, словно вобрал в себя всё настроение прошедшего дня. Комната не освещалась: едва заметный уличный свет лишь слегка обозначал очертания предметов, среди которых угадывались плечи, контур бедра и едва заметное дыхание под простынёй.
Всё происходило здесь, у него, где Лиза осталась впервые не просто как помощница или коллега, а как женщина, которой он позволил остаться, как человеку, ставшему ближе других.
Лиза сидела на краю кровати, обхватив колени руками, будто удерживала внутри не только тревогу, но и всю свою историю, которую никто прежде не пытался узнать. Простыня неуверенно держалась на её плечах, соскальзывая при каждом движении и выдавая то, что она пыталась скрыть: уязвимость, память и привязанность. У Лизы не было семьи, с которой можно было бы говорить откровенно, и не было прошлого, способного дать ей опору.
Она не всегда была такой. Когда—то, в детстве, Лиза была даже болтливой девочкой – пока не умер отец, а мать не замкнулась окончательно, перестав выходить из спальни. С тех пор дом стал тихим, как погреб. В школе она ни с кем близко не дружила, и вскоре её перестали приглашать на дни рождения. Ей это даже нравилось: в одиночестве легче сохранять равновесие. Училась она хорошо и поступила на психфак, желая разобраться в людях, но быстро поняла, что немногие из них вообще хотят друг друга понимать. После института устроилась в архив местной администрации, где тишина была нормой, а похвала – редкостью. Там и привыкла: молчать, работать и не вмешиваться.
Когда Лизу перевели в НИИСно, она снова не стала задавать вопросов. Новое здание, незнакомые лица и странное чувство, будто здесь всё движется быстрее, чем она способна осознать. Коллектив был настороженный, отчуждённый, и единственным ярким исключением была Софья – уверенная и живая, слишком открытая для такого места. Чем дольше Лиза оставалась в институте, тем очевиднее становилось, что здесь творится нечто незаконное, о чём никто не осмеливается говорить. Она видела, как оформляются бумаги с несовпадающими датами и подписями, как исчезают следы экспериментов, как меняются отчёты и молчат те, кто знает правду. Лиза понимала незаконность происходящего, но молчала: по привычке, из страха и чувства, что в одиночку ничего не изменить.
Всё изменилось с появлением Анненкова. Он вошёл в её жизнь не с громкими речами и обысками, а с тем самым молчанием, в котором ощущалось больше силы и ясности, чем в словах. Лиза влюбилась сразу – без оглядки и рассудительности. Это чувство накрыло её, как неожиданный удар: без слов, точно, безвозвратно. Она не собиралась ему об этом говорить, но внутри уже произошла необратимая перемена. Лиза боялась потерять его, как боятся лишиться единственной опоры после долгой зимы. И потому была готова отдать ему всё, даже собственную жизнь.
Мысли о нём не отпускали. Слова и взгляды Ивана жгли внутри, как невидимый жар, от которого невозможно было избавиться. Сквозь щели в закрытых окнах слабо проникал запах улицы – сырой и морозный одновременно. Лиза поёжилась, потянулась к спинке кровати, нащупала рубашку Анненкова и, неспеша застёгивая, накинула её на плечи. Ткань была мягкой, сохранившей остаточное тепло их близости.
Она не посмотрела на Ивана – просто встала и, бесшумно ступая босиком по тёплому полу, вышла из спальни. В квартире стояла такая глубокая тишина, что даже отсутствие звуков приобретало собственное звучание.
Анненков не спросил, куда она направилась. Лёжа на спине, он смотрел в потолок и прислушивался не к звукам, а к их отсутствию. Скрипнула створка – ровно и спокойно, словно каждое движение было рассчитано заранее. Затем послышался шорох бумаги, не обычный, бытовой, а такой, за которым скрывалось нечто спрятанное и тщательно охраняемое, словно эти страницы несли не текст, а память.
Лиза вернулась через несколько минут с тонкой чёрной папкой в руках, в которой сосредоточилось напряжение последних дней – словно новость, о которой предпочитают молчать. Бумага была лёгкой, но не гнулась, и в этой жёсткости ощущалась особая осторожность, присущая вещам, истинное значение которых понимаешь не сразу, но неизбежно.
Она села рядом, опустив глаза. Папка легла на колени, а её пальцы, крепко сжатые на обложке, выдавали всё, что лицо тщательно скрывало: неуверенность, тревогу и в то же время решимость, из которых рождаются поступки, за которые впоследствии платят годами.
Она начала говорить сразу, без вступлений. Голос звучал тихо, ровно и предельно ясно, не оставляя сомнений в серьёзности её слов:
– Это материалы по «Артемиде». Закрытые протоколы. Они не проходили через систему. Там есть сведения о Софье. И не только.