Анненков сел и не сразу взял папку, сперва посмотрев на руки Лизы, на то, как слегка дрожит её указательный палец. Эта дрожь была вызвана не холодом и не страхом, а внутренним напряжением, достигшим точки, где молчание уже воспринималось как предательство.
Он осторожно принял папку. Бумага сохраняла тепло её рук – почти осязаемое, как будто передающееся вместе с едва различимым пульсом и дыханием того, что нельзя ни уничтожить, ни опровергнуть.
Пока Анненков просматривал страницы, Лиза неподвижно сидела рядом. Каждый лист, который он переворачивал, шуршал сдержанно и ровно, но в этом звуке присутствовала настороженность, словно бумага реагировала не столько на прикосновения, сколько на сам факт прочтения, пробуждая ощущение чужого присутствия.
Папка была тонкой, но её вес определялся содержимым. Фамилии, подписи, цифры, диаграммы. Некоторые строки подчёркнуты карандашом – её рукой. Особенно пристально выделялись места, посвящённые пороговым реакциям, поведению субъектов при глубинных установках, сведения о нейрокапсуле, данные о запуске реакций через триггеры. Среди пометок отдельно значилось имя Софьи, что встревожило Анненкова сильнее остального.
Он закрыл папку и отложил её в сторону. Лиза оставалась неподвижной. Только взгляд её, прямой и выстраданный, говорил больше слов: в нём не было просьбы о прощении или оправданий – лишь молчаливая решимость человека, сделавшего выбор и понимающего последствия. Она ждала аналогичного шага от него – решающего, взрослого и окончательного.
Воздух в комнате стал плотнее. Привычное – пол, стены, книжная полка, тень от рамы на простыне – вдруг сделалось чужим. Вечер перестал быть обычным, превратившись в тот самый момент, когда происходящее становится очевидным, и бессмысленно скрываться за привычными жестами или словами.
Анненков снова посмотрел на Лизу. Она сидела, запахнувшись в его рубашку, словно пыталась сохранить ощущение уюта и защищённости, которых ей давно не хватало. Сейчас перед ним была женщина, оставившая за спиной институт, страх, имя, связанное с профессором, и все те утренние разговоры с кофе и многозначительными улыбками.
Он не знал, что сказать, но уже понимал, что любые слова ничего не изменят.
Настольная лампа светила резко, словно лезвие скальпеля. Документы беспорядочно лежали не только перед ним, но и на подоконнике, на подлокотниках кресел, один лист балансировал на краю папки. Бумага была плотной и типографской, с гербами и водяными знаками, производящей ложное впечатление стерильности.
Анненков прислонился к спинке стула и медленно провёл ладонью по лицу, почувствовав сухость под пальцами. Он не устал, но ощутил, как внутри начинает медленно натягиваться пружина, незаметно доводимая до предела.
На столе лежал лист с таблицей: номера субъектов, даты сеансов, уровень отклика, отклонения. В графе примечаний аккуратным курсивом было написано: «Возможность внедрения речевого маркера подтверждена. Предлагаемые триггеры – см. протокол Г—42». Анненков перевёл взгляд на правый верхний угол: подпись, инициалы и дата – за три месяца до смерти Софьи.
– Откуда ты это взяла? – спросил он, не поднимая головы.
Лиза ответила не сразу. Она сидела в углу комнаты, в кресле с тёмной обивкой, и курила. Пепел медленно падал в чашку, давно переставшую использоваться по назначению. Дым не рассеивался – висел неподвижно, будто воздух загустел.
– Лучше не спрашивай, – тихо сказала она.
Анненков смотрел на страницу, но уже не читал. Перед глазами всплывали строки, прочитанные минутами ранее: «Волкова С. А. – типовая реакция на гипнотическую индукцию. Уровень внушаемости – высокий. Эффекты устойчивые. Признаков сопротивления – не выявлено». Никаких выводов, возражений – только сухая резолюция: «допущена к фазе D—2».
– Ты понимаешь, что это значит? – произнёс он, посмотрев на неё.
Лиза потушила сигарету и не стала зажигать новую. Её пальцы заметно напряглись. Она не смотрела на Анненкова, и именно в этом он почувствовал перемену: Лиза понимала всё, но говорить не собиралась.
– Это значит, – продолжил Анненков, – что её не просто наблюдали. Её программировали. Как устройство. Как биологическую платформу.
Анненков перевернул лист и увидел перечень фраз. Строки были отпечатаны чётко, но на полях стояли синие пометки: «Посттриггерная задержка реакции – от четырех до восьми секунд. Возможные побочные эффекты: спутанность сознания, соматическое напряжение, двигательная диссоциация». Фразы слева казались разнородными: одни банальные – «Вы хорошо справляетесь», другие тревожные – «Всё под контролем», «Теперь можно спать», третьи – странно неопределённые – «Шаг в тишину», «Ты уже готова». Напротив них пояснения: «активация», «частичная блокировка», «переключение на автоматический режим».
Анненков читал вслух выборочно – отдельные слова, отдельные строки, словно проверяя их звучание и невольно примеряя их действие на себя.
– «Шаг в тишину», – пробормотал он. – Нарочито нейтрально. Именно поэтому и работает: не вызывает подозрений.