Но вот другие ресурсы и издания понимают это весьма однозначно. Ни у кого из них не было, нет и уже не появится информация, хотя бы отдалённо напоминающая его, не появится таких материалов, фотографий, текстов. Они уже опоздали. Им никогда его не догнать и не сравниться с ним. Они недооценивали его, делая вид, что даже не слышали о «Сааре», они, акулы интернета, журналистики и издательского бизнеса. А теперь единственное, что им оставалось, – цитировать «Саар» направо и налево, и они охотно это делали. Арво всё же удалил самые жёсткие фотографии, сопроводив это действие недвусмысленными намёками в сторону беспомощной полиции, вновь пытающейся прикрыть доступ к информации. Но удаление мало что изменило. Дублируя материалы Арво, его неповторимые словесные обороты, цепляющие читателей, публикуя фотографии со ссылками на его сайт, смакуя отдельные их фрагменты, копируя друг у друга статьи, изменяя лишь незначительные части текста и придумывая один другого заезженнее заголовки с претензиями на эффектность, интернет-ресурсы разносили дело Абсорбента и мусолили его, но не забывали при этом упоминать Арво и «Саар».
Это разрасталось как снежный ком. Как лихорадка. А начал всё он. Это полностью его заслуга. Он знал это. И они знали.
И все знали.
Сука.
Омерзительная, наглая сука! Думала, сможет обворовать его, а он и не заметит!
Виктор Гросс перетряхивал круглую жестяную коробку из-под печенья с выцветшей каруселькой на крышке – старый подарок для Софии на какой-то там день рождения. Перетряхивание ничего не давало. Он сразу понял, что произошло, но машинально всё ещё перебирал блистеры с таблетками от головной боли и поноса, вытряхнутые из коробки. Раньше между бумажными упаковками валялись жёлто-бежевые пятикроновые, красные десятикроновые, зелёные двадцатипятикроновые, бледно-бирюзовые пятидесятикроновые купюры и даже несколько голубоватых сотенных, свёрнутых в трубочку. Раньше – теперь эта сука его обчистила. В его собственном доме. Что она задумала?
Хотя он знал – что.
Виктор поднялся с кресла, поняв, что дальше искать то, чего у него уже не было, бесполезно. Достал из холодильника бутылку пива, опустошил её и направился возвращать свои кровные деньги. Проходя мимо гостиной, Виктор увидел своего бестолкового сынишку, сидящего, скрестив ноги, на полу возле горящего камина и что-то читавшего.
Камина, на который Виктор потратил кучу времени и ещё больше сил: одна только подготовка отняла у него чуть ли не половину решимости. Все эти расчёты, выбор идеального, но простого варианта, учитывающего площадь отопления, подбор габаритов камеры сгорания, размера дымоходной трубы, её формы, приточной вентиляции, определение лучшего места расположения. Даже демонтаж пола, приготовление растворов, кладка кирпичей и всё остальное вымотали его меньше. Прошло несколько месяцев, прежде чем перед ними предстал камин, который Виктор собственноручно и с большим трудом, но всё-таки сделал, сделал ради Софии, для неё и ни для кого больше, чтобы осветить, облагородить их убогое жилище, это дом, пусть и принадлежавший только им, но небольшой, старый, некрасивый, не имеющий никакого потенциала. Линда и София содержали дом в чистоте, и благодаря этому хотя бы внутри он не казался убогим. Но его скромность кричала из каждого угла. Иногда слишком громко. И оглушительно – когда не стало Софии. Оглушительно, превращаясь затем в звенящую тишину, пустоту, в которой не было места ни вещам Софии, ни шуму, издаваемому Линдой или его недотёпным сыном. Камин, по задумке Софии и Виктора, должен был привнести умиротворение в обстановку. Сейчас он лишь разжигал в сердце тихую, бессильную, но неимоверно спелую, сочную, созревшую ярость.
Виктор облокотился на дверной косяк и, прищурившись, внимательно посмотрел на мальчика. Тот, увлечённый чтением, даже не подозревал, что попал под прицел отца. Он старался не попадаться ему на глаза с того дня, когда Виктор вдруг вознамерился выбросить все вещи Софии либо напоминавшие о ней, заявив, что это невыносимо. И сколько бы они с матерью ни упрашивали его оставить хоть что-то, сколько бы ни старались спрятать хотя бы частицу прошлой жизни от его уничтожающих всё вокруг рук, им это не удалось. Он ревел в голос, когда отец бесстрастно избавлялся от прошлого Софии, ревел, когда терял с ней связь и ничего не мог с этим поделать, ревел, когда отец пытался привычным ему способом внушить, что пора бы заткнуться. Но он просто не мог. Он терял Софию – снова. Во второй раз это было ещё невыносимее. Отец уничтожил даже все фотографии. У них не осталось ничего. Так он мстил за свою боль, но мстил не тем. Мстить было некому, они лишь оказались рядом, и он сконцентрировался на них. Виктор знал, что и брат, и мать Софии держали бы её вещи нетронутыми вечно, если бы могли. Безвольные слабаки, так он им сказал. А потом избил, доказывая это. С тех пор он прятался по дому, меняя дислокацию, заслышав отцовские шаги.