А потом он нашёл. Нашёл то, что отец не смог уничтожить. То, что согрело его сердце и могло бы согревать его ещё долгое время. Он нашёл подарок.
София купила его заранее, завернула в красивую бумагу, обвязала праздничной ленточкой. Любовно подписала и спрятала. Он прижал подарок к груди, чувствуя, что сердце вот-вот из неё выскочит, и вдохнул ещё сохранившийся запах духов Софии. Потом осторожно развязал ленту, развернул бумагу и тихонько засмеялся от счастья. Он всегда любил книги. Обожал их. Отец был против. Считал, что это пустая трата денег и времени, что эти картинки с текстами – для умственно отсталых, что он, с упоением читая их, позорит всю семью и особенно его, Виктора. Если на глаза ему попадалась красочная детская книга, которые всё равно периодически появлялись в доме благодаря Линде и Софии, он свирепел и с руганью относил её двумя пальцами, словно это была какая-то зараза, на помойку. Поэтому библиотечных книг в доме не водилось: всё равно вернуть бы их не удалось, сколько ни объясняй Виктору, что к чему. Отец был против, но София всё равно тайком покупала ему цветастые книжки. Она любила его и знала, что он всегда им рад. Да и сама она была не прочь пролистать очередную историю, пусть и детскую. Ну, конечно, когда отец не мог этого видеть, иначе любимая образцовая дочурка разбила бы ему сердце.
И в этот раз она подарила ему восхитительную, потрясающей красоты книгу, которая наверняка стоила больших денег. И в любом случае она их стоила – оформление было настолько шикарным, что он, забывшись, одну обложку рассматривал около получаса. У него был подарок. У него было то, что приносило ему радость. И у него снова была София – даже после того, как отец заново её уничтожил. Он перечитывал и перечитывал её написанное от руки поздравление, когда услышал громкий викторовский храп. Проскользнув по лестнице, он увидел, что отец крепко спит. Значит, можно было усесться перед камином, как они всегда делали с Софией, и прочитать страничку. Или две. Но так, чтобы растянуть удовольствие. И присутствие Софии. А если отец перестанет храпеть, он сразу улизнёт наверх. И уж тем более, если услышит его приближающие тяжелые шаги. Дверь он решил оставить открытой, чтобы лучше слышать и оценивать состояние врага.
Но едва он открыл первую страницу, история нахлынула на него, топя боль яркими красками и унося с собой дальше и дальше, в мир, где нет никаких Викторов, а если и есть, то всегда найдётся кто-то гораздо сильнее и добрее и всех спасёт. Он так увлёкся, что не заметил, как за второй страницей пошла третья, потом четвёртая, десятая… И не заметил, не знал, что Виктор проснулся, обнаружил пропажу денег, разъярился, хлебнул пива и на удивление тихо подошёл к гостиной.
И что сейчас он стоял прямо у него за спиной.
– Это ещё что? – оглушительно раздалось у него прямо над ухом, и он понял – это конец.
Инстинктивно он захлопнул книгу и попытался юркой рыбкой проскользнуть мимо грубых отцовских ручищ, как делал уже не раз, но не вышло. Виктор, увидев, что именно так восторженно, приоткрыв рот, читал его сын, сначала остолбенел, потом озверел.
– Дай сюда это гнильё! – завопил Гросс-старший, хватая эти омерзительные чумные страницы с пёстрыми картинками для дегенератов. Он хотел разорвать их в мелкие клочки и затолкать этому тупому ублюдку прямо в рот.
Виктор хотел уничтожить последнюю ниточку, связывавшую его с Софией. Уничтожить её в третий раз.
А он не мог этого позволить.
– Не надо! – в отчаянии крикнул ребёнок, вцепившись в книгу.
И тут же получил крепкую затрещину. Виктор не терпел, когда ему перечили. Сын всхлипнул, но книгу из рук не выпустил. Это была его последняя связь с Софией. Он не мог её отпустить. Объяснять что-либо отцу было бессмысленно. Упоминать имя Софии – взрывоопасно. Тем более говорить, что это её подарок. Выход был лишь один – выдернуть частичку сестринской любви из отцовских непонимающих рук и убежать. Он потянул подарочное издание на себя, одновременно изогнувшись, пытаясь поднырнуть под руку Виктора.
Виктор же, разъярившийся от такого упрямства, с силой рванул тонкую книгу на себя. Она не разорвалась – бумага была прочной, – но оказалась в руках у Виктора. Мальчик в ужасе уставился на него, уже предчувствуя, что произойдёт дальше.
Какие-то секунды Виктор сверлил несчастного глазами, потом медленно отодвинул каминный экран, швырнул книгу в огонь и с ухмылкой посмотрел на сына.
Если бы тот уже был тем, кем стал, если бы он был Абсорбентом, он бы, конечно, заставил Виктора об этом пожалеть. Но он был просто маленьким мальчиком, у которого беспомощно дрожала нижняя губа и у которого только что отняли и безжалостно уничтожили последнюю связь с дорогим ему человеком. Поэтому он просто стоял, стоял там в своей застиранной пижамке с вытертыми фигурками Микки Мауса, смотрел, как огонь в спешке давится, а под конец уже смакует остатки подарка Софии, и чувствовал, как по лицу у него текут слёзы.
– Господи, ну ты и убожество, – скривился Виктор.