Лотта добавляла этой теории вероятности. Прошла уже неделя, а они практически не разговаривали. Она ничего не спрашивала, практически ничего не говорила, только иногда давала указания, словно так было всегда, и он не сомневался, что так всегда и будет. Он не решался с ней заговаривать, да и не мог придумать, о чём бы они могли поговорить. Два совершенно чужих друг другу человека разных поколений, связанных лишь убийцей-Виктором. Безрадостная перспектива общения.
Он был предоставлен сам себе. Первый раз она поставила перед ним тарелку с яичницей и чашку с дымящимся какао только накануне визита людей, которые, как он понял, должны были проверить, хорошо ли ему тут живётся. Первый раз он поел спустя неделю после того, как появился в этом доме. Хотела ли она, чтобы тот сказал, что живётся ему тут просто прекрасно? Он не знал, но, доедая яичницу, уже решил, что скажет именно так. Он не готов идти куда-то ещё. Он хочет остаться здесь, в этом туманном сонном непритязательном царстве, пусть даже здесь периодически мелькают бесноватые сорочки, а еда мелькает ещё реже.
Проверка прошла на удивление быстро – очевидно, головы этих людей были до отказа набиты такими же несчастными детьми, как он, только всё ещё без жилья или с родственниками, выбивающими из них дурь известными способами. Они поговорили с ним и с Лоттой, хранившей непроницаемое выражение лица и одевшейся неброско, почти целомудренно, и покинули дом с поспешностью, скрытой чуть менее успешно, чем им казалось.
Потом всё продолжилось. Он был чем-то вроде предмета мебели, причём не вписывающегося в обстановку, потому что мебель в доме была массивная, очевидно, старинная, внушающая уверенность и покрытая пылью. С мебелью не разговаривают, лишь иногда морщатся, увидев в ней очередной изъян. Он продолжал выполнять немногочисленные указания Лотты, в основном касающиеся уборки или помощи по дому, а она продолжала делать вид, что всё так, как и должно быть.
Как-то он набрался смелости и спросил, можно ли ему погулять, на что Лотта лишь пожала плечами и ответила: «Валяй, но если не вернёшься, что вполне вероятно, искать и не подумаю». Он испугался – что же такого было на улице, что он мог не вернуться? Он решил пока отложить этот вопрос.
Сама Лотта из дома выходила редко, только за продуктами, облачившись, вне зависимости от погоды, в растянутый серый свитер, старомодные вельветовые штаны песочного цвета и бежевую дутую куртку, на спине которой остались разводы после стирки (он не смел сказать ей о них, а она в постоянно царящем в доме полумраке их не замечала). Когда он точно высчитал минимальное время её отсутствия дома, стоило ей выйти за дверь, он, выждав полторы минуты (вдруг что-то забыла), бросался включать свет по всему дому – каждую лампу, которая в нём была и которая почти никогда не включалась. Он стремился рассеять этот туманный полумрак, вечно властвующий в старом, просевшем и пропахшем пылью двухэтажном доме. Он бросался раздвигать все занавески и шторы, постоянно закрывавшие их от того, что творилось на улице, открывать все окна, которые ещё открывались, чтобы вдохнуть жизнь в это тусклое древнее убежище двух молчаливых носителей фамилии Гросс, прятавшихся здесь, словно преступники, – они, а не Виктор. Выключал ненавистный телевизор, сутками отсвечивающий на стену, то со звуком, то без. Он стоял внизу лестницы, победно глядя на освещённое жилище, вдыхая запахи улицы, ощущая себя всемогущим. Он оживил это мрачное полумёртвое чудовище. «Тёмный дом, страшный дом, лучше не знать, кто живёт в нём», – почему-то всегда крутилось у него в голове в этот момент. Отрывок песенки-страшилки из детства, которую ему пела София и которой он никогда не боялся, чем её злил, но всегда понарошку. Из детства – сейчас он не чувствовал себя ребёнком. В доме Лотты он вообще себя никем не чувствовал. Только спустя много лет он понял, что повзрослел именно там – и чересчур рано.