За пять минут до возвращения Лотты он обегал дом, гасил весь свет, включал телевизор, закрывал окна, задёргивал шторы. Успевал увидеть, как поднявшаяся от его беготни пыль медленно оседает на свои места. Дом снова становился таким, каким был с Лоттой, таким, к которому она привыкла и в котором ничего менять не собиралась. Угрюмым, безрадостным, тяжёлым, без сердца. Безнадёжным. Обречённым. Успевал усесться с журналом в кресло – в отличие от Виктора, Лотта пару раз даже одобрительно кивнула, застав его за этим занятием, которое, очевидно, сочла безопасным, тихим, спокойным и не требующим затрат. Журнал у Лотты был один-единственный, старый, как и всё вокруг, на его глянцевой помятой обложке красовалась надпись «Жизнь, полная вдохновения!», а внутри были многочисленные рецепты, психологические советы для взгрустнувших в браке жён, описания упражнений для похудения, реклама всеисцеляющих волшебных биологически активных добавок, несколько анекдотов и анонс следующего номера. Словом, увлекательнейшее чтиво, но он прочитал его раз пятнадцать от корки до корки, потому что больше заняться ему было нечем. Ну, кроме выполнения указаний Лотты, миссии по оживлению дома и мыслей о Линде и Софии, с каждым днём ускользающих от него всё дальше.
Лотта, придя домой, чувствовала свежий воздух после проветривания, но ничего не говорила. В конце концов, это не было запрещено ни законом, ни ею самой. В конце концов, иногда проветривать тоже надо, хоть это и не имеет особого смысла – через пять минут она снова возьмётся за сигарету. Племянник сидел в кресле, поджав под себя ноги, и в который раз читал старый женский журнал. Лотта непроизвольно кивала, словно её это ничуть не удивляло. Впрочем, ей было всё равно, что он там читает, женские, детские или даже взрослые журналы (когда она сама в последний раз открывала такой?). Её вполне устраивало, что, когда она садилась в своё любимое кресло, он тут же исчезал из гостиной, не мешая ей своим молчаливым присутствием.
Он уходил наверх, где Лотта выделила ему отдельную комнату (чьей она была раньше, он так и не решился спросить), обставленную по минимуму, но вполне сносную. Забирался под одеяло, бросив журнал на пол, и предавался размышлениям. О доме. О Лотте. О том, что с ним будет дальше. Периодически телевизор становился громче, и он уже знал, что это означало – Лотта плюхнулась в кресло прямо на пульт, не заметив его сослепу или спьяну. Может, и то и другое.
Лотта пила много, но тихо. Алкоголь, разъяряющий Виктора и дающий ему сил и достаточно куража для серьёзных необдуманных поступков, её, наоборот, расслаблял и успокаивал. Убаюкивал, уносил прочь ненужные мысли. Он никак не мог понять, какая же Лотта на самом деле – она либо была пьяна, либо не обращала на него никакого внимания. Никак не мог понять – действительно ли она так опасна, как казалось ему поначалу? Не скрывается ли в ней зло, дремлющее, древнее, мрачное, как весь их дом?
– Как тебе удалось выжить? – спросила она его как-то ни с того ни с сего.
Он растерялся. Во-первых, она не обращалась к нему уже несколько дней (последнее, что он от неё слышал, было трёхдневной давности «вынеси мусор»), во-вторых, он в принципе не ожидал от неё такого вопроса, а в-третьих, он не знал на него ответа. Вернее, не знал, что стоит ответить. «Я столкнул вашего брата в озеро, чем очень горжусь, и он утонул и подох, не успев прикончить ещё и меня». Наверное, так отвечать не стоило. Поэтому он просто пожал плечами, и, как ни странно, её это удовлетворило. Всплеск любопытства резко угас, тем более что по телевизору началось очередное вечернее ток-шоу, без которых она не представляла себе нормальной жизни. Без ток-шоу, мягкой подушки под поясницей, шерстяного платка поверх сорочки, вытянутых ног на пуфике, пачки сигарет и какой-нибудь бутылки на придиванном столике.
Жизнь, полная вдохновения.
Тахикардия, тревожность, потливость, затруднённость дыхания – говорят, это признаки панической атаки. А ещё это признаки того, что ты позволил больному маньяку втянуть себя в его игру, из которой ты не можешь выйти, того, что он следит за тобой, того, что он буквально на твоих глазах убил ещё одного невинного человека, и того, что ты ждёшь – ждёшь его, Абсорбента, или полицию, но ещё больше ждёшь и надеешься, что никто не придёт. Никто не придёт за тобой.
Когда в дверь заколотили так, словно началась ядерная война, а это – дверь единственного спасительного убежища, Отто сильно прикусил язык и подавился собственной слюной. Кто бы ни был за дверью, он послушал, как Отто откашливается, пытаясь не задохнуться, потом снова постучал – на этот раз негромко, словно с опаской. Отто залез под одеяло и накрылся им с головой. Ничего не происходит. Ничего не про-ис-ходит.
– Отто! – услышал он из-за двери и начал беззвучно молиться.
– Отто! – не унимался кто-то.