Лотта была старой девой (так, по крайней мере, считали все вокруг) – очевидно, из-за скверного характера и общей с Виктором ненависти к людям. Когда произошёл сбой в семье с фамилией Гросс и кто его туда привнёс, уже невозможно было понять, но каждый урождённый Гросс, вероятно, не слишком-то осчастливил своим присутствием окружающих. Вероятно, представители этой фамилии и между собой не слишком ладили, поскольку Виктор просто когда-то озвучил сам факт существования у него сестры, но более на эту тему не распространялся и Лотту не упоминал.
А она оказалась во многом похожа на брата. Когда он прожил у неё пару дней, он уже мог составить длинный список их сходств. Пила она ещё больше, чем Виктор в свои последние недели; впрочем, что ещё ей оставалось делать? Глаза у неё были такие же водянисто-серые, и в них проскакивали все те выражения, что он видел у Виктора, в точности такие же, до мельчайших нюансов, а особенно неразличима была злость, от которой и лицо у неё становилось схожим с викторовским: если отбросить эти вычищенные до блеска очочки и пуделевские волосы, больше напоминающие парик, то можно было представить, что видишь Виктора, настолько они были одинаковы в злости – видимо, это у них было семейное. Фирменная черта семьи Гросс. Он много раз изображал злость перед зеркалом, пытаясь найти в себе то же фирменное фамильное сходство, но каждый раз с облегчением терпел неудачи. Кареглазая Линда с лёгкостью победила мутную серость глаз Виктора, и оба они, и София, и он сам, стали счастливыми обладателями тёплых кофейно-шоколадных радужек.
Лотта точно так же, как и Виктор, кашляла хриплым кашлем курильщика, когда выкуривала больше пачки в день, точно так же материлась, ударившись о ножку стола или споткнувшись о ковёр (голос у неё был низкий и какой-то тягучий, как медленно переливающаяся из одного ведра в другое чёрная густая нефть; хотя он никогда не видел нефть, представлял он её именно так), точно так же хмурилась всё утро, пока не выпивала две-три чашки точно такого же чёрного кофе (иногда с капелькой бренди, иногда – с третью бутылки) и не выкуривала полпачки сигарет. У Софии была лёгкая форма аллергии на табак, поэтому Линде удалось убедить Виктора курить на крыльце или хотя бы в раскрытое окно. (Правда, София как-то шепнула ему по секрету, что никакой аллергии у неё нет, просто она хотела хоть как-то выгнать из дома этот табачный дым, который так расстраивал Линду, потому и слегка воспользовалась отцовской любовью; он её, конечно, не выдал.) У него тоже никакой аллергии не было, а даже если бы и была, Лотту это вряд ли бы волновало – курила она везде, где была в тот момент, когда рука её потянулась к пачке сигарет. Из дома она выходила редко, так что он сосуществовал с табачным дымом в той же степени, как и с самой Лоттой. Иногда он нюхал свои вещи, настолько пропахшие табаком, словно это он, а не Лотта, дымил как паровоз с утра до вечера, и думал, что бы сказала на это Линда. Он вообще часто вспоминал её, но перед глазами возникала совсем не та Линда, какую он хотел бы видеть. Не какая-нибудь милая картинка, где она сидит перед зеркалом и расчёсывает свои тёмные волосы, или вытирает рукой нос, и на нём остаётся мука, потому что она печёт яблочные пирожки, или распахивает окно, жмурясь от летнего утреннего солнца и улыбаясь ему. Он очень, очень старался вспоминать именно это, видеть именно такие моменты, но всё это было безвозвратно перечёркнуто тем вечером и той ночью. Поэтому он мог лишь думать – что бы сказала Линда? На то-то и то-то? И хотя он понятия не имел, что бы она сказала (откуда ему знать?), сами эти мысли его почему-то успокаивали. Линда бы что-нибудь да сказала, что-нибудь да сделала бы, поэтому и он должен что-то делать. Бежать было совершенно некуда, не к кому, да и незачем – сейчас у него была крыша над головой и постель, где можно свернуться калачиком и представить, что всё когда-нибудь наладится, хотя он в это и не верил. А вот что он действительно должен делать, и что сделала бы Линда (делала всю свою жизнь, и к чему её это привело?), так это держаться.
Потому что он чувствовал, что Лотта не очень-то ему рада. Что его здесь не ждали. Что ему снова придётся прикладывать усилия к тому, чтобы выжить. Выжить в доме Лотты. Он чувствовал в ней викторовскую породу.
Он чувствовал в ней опасность.
Сирена звучала где-то вдалеке, но очень навязчиво. Отто сидел за столом, обхватив голову руками, и думал о Маркусе. И о походе в полицию. Весьма неудачном походе. Теперь он на мушке у Абсорбента. Да что там, всегда был, просто не хотел верить в это. В то, что был настолько туп.
Но что же ему делать? Что же делать?