Синдром здравого смысла, он же синдром идентификации заложника, он же синдром стокгольмский и синдром выживания заложника – спустя годы он искал объяснение в этом, но так и не находил. Хотя «синдром выживания заложника» был весьма соблазнительным, никаким заложником он не был. Да и выживать в доме Лотты постепенно становилось всё легче. Под конец он вообще не прикладывал к этому почти никаких усилий. Интересующиеся люди вскоре перестали посещать их дом, удостоверившись, что всё у них в порядке, хотя если бы они знали, как обстоят дела на самом деле, вряд ли посчитали бы, что всё в порядке. Возможно, со стороны это выглядело бы дико. Хотя, наверное, это диким и было, а не только выглядело. Их молчаливое, отчуждённое сожительство – иначе и не назовёшь.
Иногда он сравнивал Лотту с накипью на стенках кастрюли. Свидетельством времени, отсылкой к прошлому и напоминанием о смерти. Но накипь обычно образовывалась, когда что-то кипятили, а он сомневался, что в кастрюле Лотты когда-нибудь кипела жизнь. Казалось, она всегда была такой – сидела в своём кресле перед пресловутым телевизором, дымила без устали и не интересовалась ничем происходящим.
Иногда он сравнивал себя с шипучей витаминной таблеткой, которые Лотта иногда покупала и выпивала в перерывах между кофе. Ему нравилось смотреть, как таблетка, упав в стакан с водой, пузырится, шипит, отчаянно старается противостоять своей участи, но постепенно просто распадается на молекулы, атомы, невидимое ничто, растворяется в воде, обстоятельствах, которые она никак не ждала, исчезает навсегда. Он всё ждал, когда же придёт его черёд распасться на частицы, но почему-то всё ещё держался, и почему-то ничто – ни Лотта, ни этот дом, ни этот мутный городишко – не давало повода думать, что это когда-то произойдёт. Однако и не убеждало в обратном.
Наверное, диким было не то, что сочли бы таковым люди, столкнувшиеся с реальной жизнью в этом доме, а то, что этому предшествовало. Диким было – когда десятилетиями затухающая одинокая жизнь, не знающая изменений и не нуждающаяся в них, в один миг нарушилась совершенно посторонним вмешательством, ребёнком, сыном брата, брата, убившего жену и самого сгинувшего. Диким было – потерять всю свою семью, почти все воспоминания о ней (чёрные пакеты и мокрый песок вместо яблочных пирожков и смеха), попасть к совершенно незнакомому человеку в совершенно безрадостное захолустье и понять, что это ещё большое везение.
Они вели себя именно так, потому что Лотта была сестрой Виктора, а он – сыном Линды. Вот и всё объяснение. Они вели себя именно так, потому что для них это было естественно. Он нащупывал для себя наиболее нетравмирующий способ существования, а Лотта давно уже его нашла, и постепенно он понял, что нащупывать ничего и не нужно – вот же оно, на блюдечке, радуйся, что упал именно в этот стакан именно с этой водой. Водой, не растворяющей шипучие таблетки.
Лотта не готовила для него и не стирала его постельное бельё. Лотта не спрашивала, когда у него день рождения, не отмечала Рождество или Новый год, не покупала ему одежду, не заботилась о его образовании или воспитании, не интересовалась его здоровьем или настроением. Он должен был заниматься собой сам, и постепенно он научился с этим справляться. И если Линда, наблюдая за их домом, волновалась за него (а ему было приятно иногда так думать), то со временем она могла успокоиться.
Он тайком таскал из холодильника то одно, то другое, в основном стараясь сделать это так, чтобы не было заметно (никогда не брал последний кусок, например, а если это было готовое блюдо – брал не больше нескольких ложек, а образовавшееся пустое место заполнял пищей с краёв, закрывая дыру на тарелке, словно ничего и не произошло). Но Лотта дурой не была и понимала, что парень давно бы помер с голоду, если бы ничего не ел, как это выглядело со стороны. Поэтому она готовила больше, чем на себя одну, и лишь посмеивалась, когда видела, что объёмы еды в холодильнике всё-таки уменьшаются.
Время шло. Шипучка всё не растворялась. Накипь стала выглядеть привычной. Дым стал лишь частью декораций. Полумрак превратился в уютную атмосферу безопасного кокона. Они по-прежнему почти не разговаривали. «Вынеси мусор». «Принеси синюю подушку». «Вымой посуду». «Приберись». «Проветри эту вонь». «Хватит маячить перед глазами». Но теперь всё это было чем-то само собой разумеющимся.